Проводник обернулся и сбросил свою накидку.

«Лешим» оказался маленький кривоногий азиат в советской форме красноармейца. Выглядел он несколько сюрреалистично — вместо сапог на нем были надеты высокие бродни, перевязанные под коленом и на щиколотке ремешками, а на плоском лице росла козлиная редкая бородка.

— Здлавствуй! — он приветливо улыбнулся и протянул Ивану маленькую смуглую ладонь. — Моя — Петл Петлов! Якут я! Знаешь, якут? А твоя кто?

— Я Ваня… — Иван запнулся. — Ваня Куприн…

— Ваня! Хоросо!.. — Петр Петров одобрительно закивал. — Заходи, Ваня, сейсась сая будем пивать, мала-мала кусать!

«Да ну нахер… — ругнулся Иван про себя от удивления. — А кого я следующий раз встречу?».

— Твой думать моя не настоясия? — хихикнул якут. — Сего стоись? Сапога снимай, нехолосый твой сапога, засем такой алмия давать, моя не знать…

— Я и сам не знаю… — буркнул Ваня, сел на землю и, порыкивая от напряжения, принялся стаскивать с себя тяжелые как гири, промокшие сапоги.

Пока он возился, якут ловко развел костерок и подвесил над ним черный от копоти солдатский котелок.

— Моя Ленинглада плиехал… — бойко тараторил он. — Усисться хотел. Сибко хотел. А когда насинаться война — воевать записался. Моя говолит — Петл Петлов — охотника, сибко стлелять могу, тихо ходить могу — насяльник смеялся, говолил, твоя маленький, пока иди лосадка води. Лосадка — холосо, Петл Петлов лосадка любит…

«Долбоеб твой насяльник… — думал Ваня, с наслаждением шевеля босыми пальцами. — Пару сотен таких якутов — и пиздец немцам на отдельно взятом участке местности…».

По стоянке поплыл одуряющий аромат смородины…

— Делси Ваня… — якут зачерпнул жестяной кружкой с выдавленным на ней германским орлом, янтарное, остро пахнущее варево и сунул ее в руки Ивану. — Сибко холосо поглеть нутло. Ой, сибко холосо. Моя снать какой листик лосить.

— Спасибо… — Ваня взял кружку обеими руками, сделал глоток и зажмурился от наслаждения.

Якут улыбнулся, смотря на него, закивал, но потом резко посмурнел и тихо сказал:

— Лосадка — холосо, моя любить лосадка. Но немца убить все лосадка. С самолета бомба блосать и убить. Я усел в лес, сибко плакал, долго плакал… а когда плисел, никого усе нет, все усел… тогда я своя война насять… мал-мала немса стлелить…

Петр Петров погладил изрезанный зарубками приклад своего немецкого карабина.

— Сколько уже стрелить? — Ваня понял, что обозначают эти зарубки.

— Мала, — якут виновато улыбнулся, показал Иван пять пальцев, а потом еще три. — Пять по десить и еще тли…

— Ничего себе, — хмыкнул Ваня. — Всем бы так мало. Немцы, наверное, с ног сбились тебя разыскивая.

— Шибко дурной немца, — хихикнул якут. — Леса ходить не уметь, плямо как ты. Моя мало-мало немца пугать, абасы [26] ставить. — Он ткнул рукой в один из тотемов. — Но есть умный, мал-мала — но есть. За мной плиходить, искать. Но все-лавно дулной — усе никуда не ходить, никого не скать..

Ваня с уважением кивнул. Лично он, встретив на своем пути такую херню, сто раз бы подумал идти дальше и нет.

— Сейсас кусать будем!!! — Якут хлопнул себя по бедрам, вскочил и притащил из балагана еще один немецкий котелок, с каким-то бурым, на вид малосъедобным варевом. Но как только он его поставил на огнь, по полянке поплыл божественный аромат грибов.

Ваня машинально сглотнул и сразу же полез к себе в сидор, вытащил банку консервов с пачкой галет и положил их к костерку, как вклад в общий завтрак.

Якут сдержанно, но одобрительно кивнул, а потом опять затараторил. Чувствовалось, что он очень соскучился по общению.

— Как мосно сабилать наса семля? Неплавельно, осень неплавельно. Надо всех стлелить. Совеский власть холосый. Ланьше тойон все забилал, сейсяс колхос мала-мала забилай. Люди довольный, луссе сить стали.

— Лучше? — машинально поинтересовался Ваня.

— Канесно луссе!!! — якут всплеснул руками. — Многа луссе. Отец говолил — наша лод никто ситать не умел. Теперь я уметь! Сестла мой уметь! Васный стал, комсомолка. Все ее слусаться и бояться. Отец саболел — больниса полосить. Нисего платить не надо. Блатья скола ходить…