Не отдавая себе в этом отчета, Вэл подняла руку — свободную от сумочки, — чтобы ударить его по лицу. Он поймал ее за запястье, и что-то горячее запульсировало в ней от привычности этой позы.

«О боже, — подумала Вэл, отводя глаза от его лица. — Нет».

— Хорошие девочки не дерутся. — Илья провел большим пальцем по ее пульсу так, что у нее онемели кончики пальцев. — Но плохие делают это. Вот почему мне нравятся плохие девочки. Ты выглядишь мягкой и милой, но внутри у тебя сплошные углы и острые зубы.

Вэл вздрогнула, посмотрев на него, действительно посмотрев на него, и замерла. Глаза Ильи были зеленовато-серыми, цвета медянки или бассейна, перенасыщенного хлоркой. Совсем не тот цвет, но взгляд… О да, ей знаком этот взгляд. Вэл почувствовала, как у нее перехватило дыхание, когда он лениво скользнул глазами к ее рту.

Он придвинулся ближе. Она чувствовала его дыхание. «Мятное», — подумала она с головокружением, и комната закружилась, когда она прислонилась спиной к стене, как будто могла раствориться сквозь нее.

— Не надо, — прошептала она, слова потонули в звоне в ушах.

Прежде чем она успела сказать что-нибудь еще, он отпустил ее руку. Она прижала ее к груди. Стоя так близко, она чувствовала запах его одеколона — он был тяжелым, одним из тех дорогих, которые вызывали в воображении образы промасленной кожи.

Ее губы горели, как будто он поцеловал ее, и она чувствовала, как пульс колотится у нее в горле.

— Ты гребаный урод, — сказала она, но ее голос звучал слабо, и на языке ощущался вкус мяты, и Вэл показалось, что она чувствует запах цветов. Тигровые лилии — для ненависти.

Илья засмеялся, отвлекая ее от мыслей — «может быть, у меня инсульт» — и повернулся обратно к кухонному уголку.

— Моя еда остывает, Банни. Подумай над моим предложением. Теперь ты знаешь, где меня найти, а это маленький город.

Он позволил последней части своего предложения повиснуть, как угрозе. Или обещанию. Это могло быть и то, и другое, или и то, и другое, но на самом деле это походило на веревку, которой можно обвязать себя, потому что у нее появилось тошнотворное чувство, что Илья считал, что она уже поймана.

Вэл услышала его тихий смех, торопливо отпирая дверь дрожащими пальцами. Его слова следовали за ней, как завитки пара.

— Развлекайся, разрывая договор аренды, Банни.

***

Разорвать договор аренды оказалось легко. Женщина за стойкой была очень милой и, казалось, понимала, насколько взвинчена Вэл, потому что она действительно ускорила процесс. Покончив с этим местом, Вэл не могла удержаться от того, чтобы не оглядываться через плечо во время прогулки к автобусной остановке. Знакомое, затравленное чувство зажужжало между ее лопатками, и она чуть крепче сжала свой матрас, словно готовясь использовать его в качестве оружия, если понадобится.

В том, как она отреагировала на Илью, было многое, в чем нужно разобраться. Вэл старалась не слишком глубоко задумываться о том, почему у нее перехватило дыхание, когда он прижал ее к стене и посмотрел на нее своими холодными серо-зелеными глазами, как будто она была чем — то, что он хотел проглотить. «Прекрати это. — Она сглотнула. — Прекрати, прекрати, прекрати…»

Но она знала.

Скрипучий автобус подкатил к тротуару. Вэл сидела на одном из задних сидений, положив матрас на колени, а чемодан зажала между ног, чтобы он не касался грязного пола. В автобусе были и другие люди, но, к счастью, никто из них не обращал на нее никакого внимания. Она бы этого не вынесла.

Вэл наблюдала, как мимо проносились винные магазины и магазины, торгующие золотом, перемежающиеся всплывающими киосками, в которых продавали шарфы и дешевые украшения, и странный грузовик с едой, обещающий все, от тако за один доллар до свежеприготовленного кимчи.

Ее пустой желудок заурчал, но при мысли о том, чтобы съесть что-нибудь, Вэл почувствовала тошноту. Кофе и шампанское, которые она выпила вчера, разыгрались у нее внутри, и это, в сочетании с ее тревогой и нервирующим присутствием Ильи, перенеслось на сегодняшнее утро.

Она узнала знакомый запах Миссии, как только вышла из автобуса. Это пахло… жизнью в ней. Это была та часть города, которая сумела не пустить по крайней мере некоторых туристов, и в ней было какое-то позорное достоинство, грубое и неприятное, чего не было в более очищенных районах Сан-Франциско.

«Должно быть, это и привлекает сюда людей, — подумала она. — Реальность. Опасность».

Она вспомнила обветшалое здание, поразившее ее детское воображение, в которое она влюбилась четырнадцатилетней девочкой. Идеальное здание клуба, как и ее желание нарисовать его во многом проистекало из желания всех остальных снести его и перестроить во что-то лучшее. Миссия была такой же, но в большем масштабе.