Теплые чувства Вэл к Мартину испарились.

— Поняла, — проговорила она без энтузиазма.

— Ой. И еще кое-что. — Он сунул руку в карман пальто, снова остановив ее, когда Вэл повернулась, чтобы уйти. — Кто-то оставил это для тебя сегодня.

— Для меня?

— Так сказала Элисон. — Он протянул ей листок бумаги. Там не было никаких логотипов или заголовков. Лист выглядел так, как будто был взят из обычного блокнота.

Вэл перечитала его, нахмурившись, не узнавая почерка.

— От кого это?

— От какого-то молодого парня, по словам Элисон. Он сказал, что это для «официантки с бордовыми волосами». — Мартин изобразил кроличьи уши при этих словах. Его тон был легким, но она увидела беспокойство в чертах его лица. Несколько месяцев назад одну из официанток ресторана преследовал один из их бывших постоянных клиентов. — Это что-нибудь значит для тебя?

В записке говорилось:

Тайник

«Нойсбридж».

— Нет, — ответила Вэл, засовывая бумагу в карман. Тайник? Как зловеще. — Для меня это просто тарабарщина. Ты уверен, что передавший не назвал имени?

— Вполне уверен. Если тебе нужны подробности, следует спросить Элисон.

И терпеть неизбежные вопросы, которые появятся? Ну уж, нет.

— Наверное, это ерунда, — сказала Вэл, пытаясь убедить себя. — Скорее всего, какой-нибудь случайный урод.

— Мы, конечно, получаем свою справедливую долю этого дерьма, хотя ты этого от меня не слышала. Мартин вернулся к своему айпаду. — Увидимся завтра, Банни.

Щепотка страха последовала за ней за дверь вместе со звоном колокольчиков. Вэл никогда не любила сюрпризов. Еще меньше ей нравились записки с сюрпризами и подарки.

Вэл обрадовалась, что Мартин не обратил на нее внимания, когда она уходила. Он мог бы заметить дрожь в ее руке, когда она подняла ее, чтобы помахать.

(Я надеюсь, ты помнишь, как бежать)

***

Осень в Сан-Франциско обычно стояла туманная и холодная. Даже днем не редко можно было наблюдать, как туман накатывает, чтобы поглотить вершины высотных зданий. Вэл поплотнее закуталась в пальто, пока шла, не сводя глаз с горизонта, как будто она не была ходячим мертвецом. Хотя ее никто никогда не беспокоил. Обычно даже попрошаек не было, а они приставали ко всем.

Может быть, ее прошлое написано у нее на лице, начертано в морщинах, которые начали преждевременно появляться вокруг ее рта и глаз. Сумасшедшая, наверное, можно было прочитать по ее лицу. Нестабильная.

Остерегайся.

Она позволила себе некоторые вольности со своей внешностью, чтобы соответствовать новому имени. Ее бордовые волосы ниспадали на плечи в полном беспорядке, на несколько оттенков темнее чем нужно для ее бледного лица. Брови тоже имели необычный оттенок, подведенные карандашом, чтобы выглядеть менее редкими, потому что они, в отличие от ее волос, все еще оставались огненно-рыжими. Левая была проколота. И ее губа тоже. И то и другое причиняло боль, но она не возражала.

Вэл знала, что ее психотерапевт не одобрила бы этого. У них состоялось много разговоров о самоповреждении и рискованном поведении, в основном по настоянию ее родителей. По словам доктора Шенкман, одна из причин, по которой пирсинг и татуировки могут вызывать привыкание, заключалась в том, что они были способом сублимировать это саморазрушительное поведение в нечто социально приемлемое.

Поведение, которое как оказалось сопровождается приливом эндорфинов.

— Возможно, ты захочешь рассмотреть возможность приема лекарств, — продолжила она, но не успела договорить. — Я знаю, что тебе это неприятно, но…, — как Вэл спокойно встала со стула и вышла из комнаты, грубо хлопнув дверью за собой.

На следующий день она записалась на татуировку на запястье.

«Я, черт возьми, не сумасшедшая, — сердито подумала она. — А если так, то это он сделал меня такой».

Гэвин считал, что трагедия ей к лицу: юная мисс Хэвишем, одетая в изъеденные молью лохмотья своих разбитых надежд, как растерзанная невеста. Сначала она подумала, что он жаждал погони или острых ощущений победы, но, хотя и то, и другое могло быть правдой, именно ее унижение доставляло ему настоящее наслаждение. Физические, психологические, сексуальные — его любимыми играми были те, в которые он играл с ее головой.

Но при этом он хотел, чтобы она выглядела прилично, даже когда разваливалась на части. Он несколько раз приносил ей одежду — дорогую на вид одежду, которая была облегающей, но не обтягивающей и создавала ауру девичьей опрятности.

Может быть, именно поэтому она так изменилась. Теперь никто не назвал бы ее женственной или опрятной. Однажды, выходя из туалета бара в редкий вечер, Вэл была поражена собственным отражением. «В чем ее проблема?» — она задавалась вопросом, сильно потрясенная смертельным взглядом темноволосой женщины, уставившейся на нее, только чтобы понять, когда выражение лица незнакомки сменилось отчаянной паникой, что она смотрит на себя. Это было зеркало, а не окно.