Закончив первый куплет, предложила погадать мне на картах «на удачу», потом позвала на свой концерт в интернат для слепых – я просто не успевала следить за ходом её мысли, ведь я пришла по письму подготовить материал о проблемах ЖКХ.

В этой женщине всё было шумно, по южному раскидисто, написано сочными красками и, на мой среднерусский менталитет, слишком уж чрезмерно и бурно. Ей не хватало соразмерности, лаконичности, такта – той скромности красок, которые даёт наша природа, её поля, лесостепь, с тонкостью нюансировок и неспешным движением… Я поняла, что если ещё хоть ненадолго задержусь в этой квартире, мой мозг будет вынесен напрочь, и ретировалась столь быстро, как только могла. Вот так же и здесь…

– Изумительно, – произнесла я вслух, обращаясь к директору, – дайте кофе.

Катя мстительно прошипела в ответ: «Вот ещё!..». И, бросившись в свой кабинет, – я за ней туда последовала, попыталась продолжить сцену, начатую в предбаннике. Дверь за нами закрылась.

Усевшись в кресло, Катя прильнула к просторному полированному столу и понемногу приходила в себя. Фальшивая истерика почти завершилась.

– Ну-с, и где рекламные вырезки из газет? (никогда не знала, что это – на мне!) – Выю-то свою непокорную пригни! Бог – он всё видит!

И тут же, обнаружив, что рука моя потянулась к кипе изданий:

– Не бери со стола мою прессу, не ты здесь её положила…

Ну и ну!

В кабинете Кати почётные грамоты с фестивалей и конкурсов перемежались с многочисленными иконами. Начальница недавно встала на путь воцерковления, и на самом почётном месте, на полке, разместилась крупная ваза с нарезанными и засушенными просфорами и церковная свечка.

Я посмотрела на часы. Поклонилась древнерусским поклоном. Налила кофе себе и ей.

– Оглянитесь, Катерина Петровна, кроме нас тут никого нет, и тем не менее, можем продолжить… Во-первых, для объявлений у вас есть курьер, а я, как-никак, руководитель пресс-службы. А во-вторых, если уж говорить про выю… То для начала не гремите кимвалами, мы не в монастыре и вы не диаконисса. Если уж на то пошло, то я лучше оторву свои лядвии от стула и отправлюсь в монастырь настоящий, где любые проповеди и наставления приму более смиренно… Наипаче… наипаче, – завершила я как бы в раздумье.

Катерина Петровна выбежала из кабинета с полузакрытыми глазами, прижав кулак со скомканным платком ко лбу и, пока я её дожидалась, за полчаса «родила» в отделе кадров специально для меня длинный «поминальник» обязанностей, главной строчкой в котором было: «выполнять любые требования руководства».

– Вот так! – торжествующе провозгласила директор, наблюдая, как я тушуюсь.

Я в ответ вытащила чистый листок из принтера и молча, с горестным выражением лица, написала заявление на пятидневный отпуск за свой счёт.

Подала ей бумагу:

– Ну, не буду вам мешать в ваших духовных исканиях, оставайтесь с миром.

– Ну и куда ты пойдёшь? Я же тебя люблю, люблю больше всех! – Катерина попробовала отыграть ситуацию назад. – А кого любишь, того и учишь.

– Как куда? Конечно же, в монастырь.

Не дожидаясь, пока она рухнет на колени, объясняясь в любви, – такое раньше бывало, – я бросилась вон.

– Подожди! Хочешь… Хочешь, этот твой монастырь как командировку оформим?

Последнюю её фразу я услышала, уже сбегая по лестнице. И поняла, что директриса близка к унынию.

«Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь!» – сказал на эту тему поэт, и он же продолжил: «Тяжела она, шапка Мономаха»!

Концерты, репетиции, общение с музыкантами, среди которых я выросла, которых обожала за детскую непосредственность и талантом которых гордилась, и, наконец, недавнее триумфальное выступление в нашем городе знаменитого маэстро Гергиева, которое организовал «Липконцерт»… Да, возвращение назад, к своим, в храм культуры и искусства, было многообещающим… Рассматривая пейзажи из салона своего авто по дороге в монастырь, расположенный неподалёку, всего в двух часах езды от областного центра, я не щадила ни нервов, ни чувств и вспоминала, вспоминала недавние «музыкальные моменты».

…Крошечная, похожая на зубочистку белая палочка, выныривающая из длинных пальцев маэстро Гергиева, подобно резвящейся рыбке; его напряжённая и одновременно чувствительная, как антенна, спина, в которой, казалось, каждая клетка отзывается на малейший звук; и наэлектризованный зал, застывший на фоне грядущего эмоционального взрыва, готовый и ждущий взорваться с завершающей нотой. Зрители с каждой нотой – на грани. Каждый раз готовы к новому обмороку, потрясению от музыки. И если бы не снимающий напряжение шквал аплодисментов, отрезвляющий и надёжный, я даже не знаю, чем бы всё завершилось. Аплодисменты на какое-то время возвращали на землю.