В город возвращались уже в приятных сумерках, скрывающих нашу печальную обыденность. Мой спутник забылся и его голова качалась как неживая. Профессия menhanter иногда сталкивает с такими лицами, что только диву даешься. Плодородна ж наша землица, если на ней прорастает столько сора.

По утверждению господина Рюрикова, партийный казначей проживал на старом Арбате в квартире бывшего заместителя министра рыбного хозяйства, которого расстреляли лет пятнадцать назад за должностные злоупотребления.

Эта квартира постоянно охраняется двумя бойцами из Движения, к тому же оборудована сигнализацией и металлической дверью. Я поразмыслил над информацией и, когда мы закатили в старенький арбатский дворик, воспетый поэтами, то приказал спутнику стащить с себя униформу. А почему бы и мне не сыграть роль «оберфюрера»? Все мы в какой-то степени актеры на подмостках театра Жизнь.

— И галифе тоже? — смирился с позором Рюриков.

— Что галифе?

— Снимать.

— Не надо, — буркнул я, поправляя китель. — Черт, маловат: жмет подмышками.

— Какой есть.

— И кто ты, в смысле я, по званию?

— Лейтенант.

— М-да, никогда тебе, лейтенант, не быть капитаном, — пошутил я, переврав песенную строчку, и поинтересовался: — А кто у вас самый-самый? А, услышав ответ, искренне рассмеялся: как-как, не может быть?

— Правду говорю, — обиделся «оберфюрер» Рюриков. — У него папа шведский подданный, а мама урожденная фрейлина фон…

Я отмахнулся: мне бы ваши проблемы, господа. А в чем дело, занервничал мой спутник. Я объяснился. «Наци» почернел, как униформа движения, к которому он принадлежал.

— Я же помогал, — заныл, — от всего сердца.

Он был плохим психологом и не понимал, что убивают без предупреждения. О чем я ему и сказал. И пока «оберфюрер» приходил в себя от счастья я нанес по его бритому темени удар рукояткой пистолета — в целях профилактических…

Я уже позабыл, когда натягивал военизированный китель и поэтому чувствовал себя, точно в панцире. Благопристойно пройдя по сумеречному дворику, зашел в подъезд. Поднимаясь по старой мраморной лестнице на третий этаж, навинтил на пистолет глушитель.

На лестничной клетке пахло кошками, жареным луком, свечами и жирной ваксой. Я остановился перед единственной дверью в металле с мутным глазком и принял позу непобедимого арийца: ноги на ширине плеч, левая рука за спиной, правая — готова вскинуться для приветствия. Я рассчитывал на свой внешний эффект и на разгильдяйство наших доморощенных националистов.

И не ошибся: сначала мою выдрессированную фигуру изучили через глазок, потом голосом поинтересовались причиной моего появления здесь и после моего ответа раздался хруст замочных запоров. Какие же были произнесены волшебные слова? Я гаркнул, выкинув правую руку в приветствии:

— Слава России! Фельдъегерь Штольц. С секретным предписанием от штандартенфюрера Бергмана, — именно это имя сообщил мне руководитель молодых неофашистов, битый по нежным коленным чашечкам.

Тогда я посмеялся, но затем решил воспользоваться этим «ключиком», чтобы проникнуть в святую святых национал-социалистической партии проникнуть в кассу и там намотать кишки кассиру Шпееру.

Итак, тяжелая дверь начала приоткрываться, из щели наполовину проявился охранник — у него был крупный лоб, удобный, как мишень в тире летнего парка для культурного отдыха.

Бесшумная пуля, оставив червоточину между бровями, застряла в пластилиновом глупом мозгу секьюрити, который, не успев осознать перехода в менее комфортабельное состояние, улыбался мне благожелательной улыбкой.

— Тсс, — сказал я трупу и усадил его на пуфик у зеркала, где мир живых искажался в неверном свете чадящих в канделябрах свечей.

Второй охранник выходил из домашнего туалета, застегивая ремни кобуры с выступающей рукояткой газового пугача. Пуля пробила висок и боевик исчез, припав, по-видимому, навсегда к миниатюрному ниагарскому водопаду в фаянсовом обрамлении.

Я быстрым и легким шагом прошел по коридору. В полутемной гостиной (в углу уютно и тихо мерцал экран телевизора) дремал старик плотного борцовского телосложения. Его выбритый череп казался сработанным природой из слоновьей кости. Мне даже почудилось, что я вижу свастику на этом черепе — потом понял: игра теней. Нос горбатился, а трапецевидная челюсть доказывала, что её владелец при удобном случае готов перемолоть весь мир в крошку. Всем своим обличьем спящий казначей неонацистской партии походил на старого филина.