— Тем лучше, — кивнула я и тут заметила, как напрягся Булатов, в упор взглянув на старпома, не зло, а как-то тревожно и слегка загнанно. Впрочем, это длилось лишь какое-то мгновение, и он снова взял себя в руки. — У нас ещё будет возможность поговорить, Юрий Петрович, — улыбнулась я, и кивнула девушке: — Лейтенант Кхан.

Они ответили строго по уставу, и я вышла из командного отсека.

— Его тоже выгоняли? — уточнила я вполголоса.

— Сам уходил, — так же тихо ответил Хок. — За три года девять звездолётов. Последний год — в отставке, работал инструктором в какой-то небольшой частной космошколе в Новой Каледонии.

— А в чём причина?

— Спросите сами, командор. Может, вам он ответит, — и старпом распахнул передо мной дверь радиорубки.

Сначала я ничего не поняла. Рубка была как рубка, только гораздо больше обычной и оформлена в несколько странном стиле, с переливчатыми сине-зелёными стенами, круглыми шарами аквариумов на разной высоте в самых неожиданных местах. Да помимо обычной аппаратуры — мягкие кресла и диваны с прозрачными журнальными столиками возле стен. В глубине отсека темнел подсвеченный звёздами космос, а на фоне этого великолепия в приглушенном изумрудном свете, льющемся со стен, застыли двое. Всё б ничего, если б они не целовались, да так, что не замечали доносящейся с пульта морзянки.

— Внимание, тревога… — перевёл Хок, зло улыбнувшись.

— А ты говорил, что они не общаются, — усмехнулась я, подумав, что радиста пытались предупредить о нашем вторжении из командного отсека.

Наши голоса они услышали. Мужчина разжал объятия и резко повернулся, причём мгновенно оценил ситуацию и, резко выпрямившись, отчеканил:

— Старший инженер связи капитан Антон Вербицкий.

Женщина взвизгнула и, отскочив, буквально вжалась в стену за каким-то пультом.

— Очень плохо, капитан, когда радист не реагирует на такие сигналы, как «Внимание, тревога», — заметила я. — Можно ли положиться на такого радиста?

— Конечно, командор. Я слышал этот сигнал, и, безусловно, отреагировал бы на него. Но в этот момент я был занят. Я объяснял младшему товарищу теорию гравитационной инполяции магмы, применяемой для…

Наверно, это всё-таки была чушь, но для меня это не имело особого значения. Передо мной стоял высокий красивый мужчина, античная статуя в форме моей баркентины, с волнистыми чёрными волосами и глазами густого кофейного цвета. Эти глаза смотрели на меня. Он говорил со мной, и, наверно, именно это было самое важное. Его голос, приятный, нежный, странно резонирующий, пронизывал и заполнял собой всё пространство. Он сливался с воздухом, и я вдыхала этот голос, ощущая, как он заполняет меня. Он проникал куда-то глубоко, в самое сердце, в самые глубины мозга, он звучал во мне…

Сзади хлопнула дверь, и я резко обернулась.

— Простите, опоздал, — радостно улыбнулся лейтенант Лю.

Очарование рухнуло. Античная статуя смущенно смолкла.

— Объяснение в письменном виде на мой стол не позднее восемнадцати часов по времени звездолёта, — отчеканила я. — Ещё раз узнаю, что вы улаживаете свои личные дела в рабочем отсеке во время вахты, либо ещё раз пропустите контрольный сигнал с пульта, либо ещё раз будете иметь наглость заговаривать мне зубы, — в любом случае из этих трёх вылетите со звездолёта по дисциплинарному приказу. Всё понятно, капитан?

— Я объясню… — кофейные глаза умоляюще взглянули на меня, так нежно, преданно и печально. Чудо-голос снова запел свою песню…

— Прекратить! — рявкнул Хок. — Прошу прощения, командир. Лейтенант Лю, у нас есть модулятор голоса?

— Есть, — кивнул Джонни.

— Выдайте капитану, — распорядилась я.

— Не нужно… — произнёс он, безусловно, приятным, но совсем не таким жутковато прекрасным голосом. — Я прошу, командор… Я допустил ошибку. Больше не повторится. Клянусь!

— Я не уверена, что мне нужен в экипаже офицер, который относится к старшим офицерам корабля без должного уважения.

— Это не так! — запротестовал он. — Я не могу не уважать вас, я столько о вас слышал. Для меня было огромной честью попасть на этот звездолёт. А о таком счастье, как служить под вашим…

— Кончайте, — поморщилась я.

— Это правда, — тихо проговорил он. — Я не знал, что вы уже прибыли на баркентину. И я повёл себя неподобающим образом, а, увидев вас, испугался и растерялся настолько, что попытался исправить положение тем способом, каким привык исправлять его с детства. Я знаю, что это недостойно, и приношу свои извинения. Дайте мне ещё один шанс. Вы не пожалеете.

Он умоляюще взглянул на Хока.

— Что у вас с голосом? — спросила я.

Он как-то устало пожал плечами.

— Я сирена. Так сказали врачи. У меня врожденная патология глотки и гортани. Я могу голосом резонировать так, что частота голоса совпадает с частотой колебаний мембран кровеносных сосудов человеческого мозга и почему-то это оказывает воздействие на некоторые участки… — он болезненно поморщился. — Я не знаю. Заключение врачей в моём личном деле. От дальнейших исследований я отказался. Я хочу летать. Если вы меня выгоните, я уже никогда не смогу вернуться в космофлот.