Шрифт:
«О, все мы, о, все мы – мишени…»
90/20
О, все мы, о, все мы – мишени для точно нацеленных бомб… Сегодня? Завтра – крушенье? И во сне настигает озноб. Ночью проснешься летней, трепеща сильней, чем свеча… А что, если мы последние из москвичан?«Врете врете все врете…»
60/20
Врете врете все врете над миром восходит гриб от ваших речей воротит они заразней чем грипп а я не хочу спасаться загибаться – гуманная цель мне гибнуть… за бедра взяться и чтобы взвыла постель когда подо мной живое я знаю что жизнь не сон и только волной взрывною растащат в день похорон я молод здоров и буен но врач в каждом – жаждут помочь я сам исцелю любую палачи – от кровати прочь!«Живем, как всегда живые живут…»
90/21
Живем, как всегда живые живут, — как бессмертный люд. Мы бессмертны! Кварталы жилые – верят, что бессмертен квартирный уют, что бессменна житейская скука, что безмерна сует суета, но бессилье восстанет без стука, но страданье раздавит уста. Мы бессмертны и, падая в ложа, знаем точно – проснемся с утра, нас бетон наших стен не тревожит, плоть беспамятством наша мудра. Страшный суд никому не приснится, и никто в холодном поту, в содроганье не вспомнит десницу, что карает всех не попусту. Мы бессмертны, и верим мы свято – не настигнет в постели нас рок, крыши дома – защитные латы, крышка гроба – родной потолок.После чтения Дельгадо
Испанский физиолог Хосе Дельгадо в 1960-е гг. однажды вышел на арену во время корриды и заставил замереть разъяренного быка, нажав на пульт управления электродом, вживленным в мозг животного.
60/21
Сестра моя боль больше встретиться нам не придется расстаюсь со страданьем сострадание стало чужим чудо-юдо пришло и юродивым криво смеется черным вороном черным над моим безголовьем кружит сестра моя боль ты сестра моя радость ведь не мыслим восторг тоске зажать если рот внешне вроде все тот но себя мне такого не надо сестра моя жизнь сестра мне вживили в мозг электрод?«О чем она думает, шахидка…»
90/22
О чем она думает, шахидка, туго перебинтованная взрывчаткой и неловко поправляющая накидку, в битком набитой вагонной площадке? Что чувствует она среди москвичей и приезжих, выбранных ею себе в попутчики, в поезде метро, идущем по графику прилежно? Что именно думает эта кавказская лазутчица, думает ли об этом, вцепившемся в мобильник пассажире, или об этой задумчиво улыбчивой гражданке? Что может думать она, вообще, о чужеродном мире, ощущая себя воином в безудержном танке, несущемся навстречу неизбежному? О чем она думает в грохоте метроэкспресса, стремясь к слиянию вечному и нежному с возлюбленным своим черкесом?«Слово свое готовое сорваться…»
60/22
Слово свое готовое сорваться я сам же и свяжу и закую пожестче чтобы и не догадаться не докопаться чтобы никому и пусть оно в потемках там сыреет чтоб пламя никогда не распалить во льдах молчанья пусть же не созреет хотя бы одну лунку прошибить …но хорошо бы все-таки однажды сойти с ума иль просто психануть и слово это на таких же граждан с трибуны где-нибудь как кипяток плеснуть и после пусть когда толпою сжатый я стану проклинать себя по гроб пусть отрекусь рванусь пусть на попятный но так вот загубить жизнь хорошо бМетафоры дома
90/23
Дом без крыши – это приглашение для пришельцев из космоса и вселенской тьмы… Дом без стен – это каркас из остроконечных стоек горя, врезанных в безразличное небо… Дом без опор – это видимость благополучия, построенного на песке надежд. Дом – это облако отчаянья, Застывшее, чтобы никуда не лететь и не плыть. Дом в Печатниках – это вмятина в пространстве, которую надо держать в памяти, это символ дома, который нигде не стоит, но присутствует всюду…2002, 2012
«Когда работа наслажденье…»
60/23
Когда работа наслажденье когда о хлебе нет забот жизнь и не бред не наважденье и не пустой круговорот когда любовь тебе защита и ты любим и ты влюблен жизнь не сплошное скотство быта и если сон то сладкий сон когда в каком-нибудь салоне ты от избытка загрустишь не забывай что кто-то стонет под обезличенностью крыш«Умирать легко чеченцам…»
90/24
Умирать легко чеченцам — некуда им отступать: фронт в их доме – на кровать, где родятся ополченцы, мины падают и рвутся, чтобы кровью захлебнуться каждый в доме своем смог, фронт пришел к ним на порог. Убивать нам, русским, тяжко, родину спасать вдали, под команду эту «пли!» в клочья рвать хребты и ляжки; верить, будто боевик из-за гор сюда проник, что чужой он тут, не свой – чей-то сын, брат, муж-герой. Умирать нам всем охота, чтоб могильщикам была работа, чтоб за всех за нас отчизне было горестно на тризне.