Тут за головастиком, наконец, прибежали. Советского писателя крепко схватил под руку какой-то его приятель и пьянчужка сразу утратил интерес и к нашему столу, и ко мне. Он обнял своего спутника и начал сетовать на то, что князю «Националя» никакого уважения, что сейчас такое страшное время и его могут убить. «Разве что вилкой тебя тут убьют», — подумал я. Сколько их, этих тонко чувствующих натур, всю войну мужественно обороняли Ашхабад и Алма-Ату? Тоже мне, герои ташкентского фронта. Некоторые хоть работали: писали там что-то, кино снимали, а в основном вот так вот и гульбасили, переживая за себя, любимых. Ишь, не знает он, что трезвым делать. Я бы тебе занятие быстро нашел, засранец.

На этом приключение не кончилось. Через минуту буквально, как бы не раньше, подходит к нашему столу прелестная брюнетка, вся в каком-то блестящем зеленом платье, в ушах каменья, тоже зеленые кстати. Прическа — день, наверное, в парикмахерской сидела, всю эту красоту на голове соорудить. А на лицо вроде знакомая, может, видел ее раньше? И почти трезвая, что примечательно. Подошла уверенно, и без всяких предисловий говорит:

— Вы простите нашего товарища, это он лишнего выпил, не хотел вас обидеть, — улыбнулась так, знаете, приветливо, я невольно в ответ улыбнулся. — И разрешите вас поздравить с высокой наградой, товарищ старший лейтенант.

Ну я встал, понятное дело, поблагодарил, говорю, мол, ничего не произошло (и в самом деле, хлопнул водки советский писатель, да ветчиной зажевал, невелика потеря). И тут наконец-то вернулся комфронта. Увидел брюнетку эту, заулыбался как кот на сметану.

— Добрый вечер, Верочка Александровна, — начал петь Кирпонос, — какая приятная неожиданность, не ожидал даже, что вас тут увижу…

Дамочка тоже давай улыбаться. Видать, знакомцы, да не просто так здрасьте-прощавайте, а как бы даже у них чего не случилось в смысле каких-нибудь амуров. И продолжают они говорить друг дружке всякие приятности, на меня уже внимания никакого не обращая.

Вернулась моя жена, смотрит на меня — мол, что тут произошло, пока я отсутствовала? Что за баба? Я так же молча рукой показываю, потом объясню, погоди.

— Вера Александровна, познакомьтесь, — наконец комфронта вспомнил, что он не один. — Это тоже Вера, только Андреевна, жена моего адъютанта, Петра Соловьева.

Короче, оказалась эта самая брюнетка, дорогие друзья, ни много ни мало, а солистка Большого театра Вера Давыдова! Слыхали? Я тоже нет, оперу я как-то не очень хорошо знаю. Но что умница и красавица — тут я вам ответственно заявляю, что так и есть.

Посидели мы, пообщались. Певица к писательской компании даже не возвращалась: сумочка у нее с собой была. Куда ж женщине без сумочки ходить? Они без нее как без рук. Это она только с виду маленькая, а влезает туда не меньше, чем в солдатский вещмешок. Генерал всё больше со своей знакомой воркует, видать, вопросы оперных постановок его очень сильно интересуют.

Я Вере потихонечку и говорю, давай, мол, уходить. Не будем портить Кирпоносу малину. И громко уже, поднимаясь из-за стола:

— Михаил Петрович, я жену проводить. Спасибо огромное за поздравления, — ну и дальше как положено в таких случаях.

А комфронта мне и говорит, что ждет с утра, в восемь. Наверное, всё же надеется послушать сопрано вблизи, в более уютной обстановке.

____________________

Приложение. Анекдот о плещущеся капусте (оказалось, не все его знают). Представителей разных народов попросили рассказать, как они определяют, что выпили достаточно спиртного. Француз дернул полтинник коньяка, посмотрел в зеркало, открыв рот. Кивнул, дернул еще полтинник. Посмотрел в зеркало, говорит: хватит. Американец дернул шот бурбона, второй. Заглянул в зеркало, дернул еще пару шотов. Снова заглянул, тоже перестал. Наш Ваня накатил стакан первача, второй. Тоже в зеркало глянул, открыв рот. Улыбнулся довольно и еще пару стаканов засадил, капустой квашеной заел. Глянул в зеркало, тоже перестал. Организаторы шоу просят комментариев. "Всё просто, — говорит француз. — Как горло чуть покраснело, я понял, что достаточно". Американец объяснил всё заблестевшими глазами. А Ваня — появившейся в горле плещущейся капустой.

Уж не знаю, получилось ли что у Кирпоноса что с этой певицей или так просто посидели да и разошлись — я бы у него про это даже не подумал спросить. Но когда я пришел в гостиницу с утра пораньше, ходил комфронта по номеру мрачнее тучи. Я молча начал собираться. Вещей у нас на двоих было чуток, но тут главное что-то делать у него на глазах, тогда и можно дождаться, что Михаил Петрович буркнет что-то о причине своего плохого настроения. И не в том дело, что адъютантская работа разве что вытирания начальственной задницы в себя не включает и потому он от настроения командира побольше других зависит. Нет, ребята, тут совсем другое. Ладно, потом расскажу как-нибудь. Мелочь это по сравнению с тем, что после случилось.

— Конотоп не сегодня-завтра оставить придется, — прервал наконец-то молчание комфронта. — Дорога на Киев, считай, открыта. Начинаем отвод.

— Сталин дал добро?

— Нет. Тайком начну. Сначала небоевые части, имущество армии…

Смелый.

Больше комфронта ничего не сказал, а мне и не надо. И так ясно. Вот сейчас всё и решится: получится отвести войска — он на коне. А замкнут немцы кольцо — то лучше опять погибнуть в бою, чем сюда возвращаться. Расстреляют как Павлова, Рычагова…