Я вспомнил бойких девчат, закруживших меня вчера и невольно улыбнулся. Хорошие у них там работницы.

— Да вот давайте прямо сейчас и подъеду, — сказал я. — Времени у меня немного, уезжать пора. Как к вам с Арбата добраться?

— А вы где там на Арбате? — спросил Мишин. — Мы за вами машину сейчас пришлем, пятнадцать минут, не больше!

— Угол Арбата и…, — я выглянул из будки и посмотрел на табличку, — Спасопесковского переулка.

— Стойте там, высылаем машину! — Мишин повесил трубку.

Ну, предположим, прошло не пятнадцать минут, а чуть не пол часа. Я за это время даже научился произносить быстро название этого переулка. Это же ужас какой-то, дорогие друзья: центр столицы, правительственная трасса, а названия будто из конкурса «хрен произнесешь».

Прислали за мной «эмку», которая, судя по внешнему виду, последние лет сто гоняла без остановок по жуткому бездорожью. Видать, основной парк машин уже перекочевал в войска, а заводчане ездили на том, от чего даже неприхотливые армейцы отказались. Но кто как не военный понимает, что плохо ехать всё равно в сто раз лучше, чем хорошо идти. Минут пятнадцать — и на месте.

Мишин, тот самый парторг (я очень удивился его скромному виду — такой заводище, а главный партиец ходит в стареньком костюмчике с неумело обштопанными обшлагами), организовал встречу с коллективом быстро: в одном цеху как раз приближался обеденный перерыв, вот меня в него и втиснули. Понятное дело, людям пожевать что-то надо, не голодными же у станка торчать? Так что я коротенько рассказал про наше мужество и героизм, вспомнил, конечно, всех ребят, что полегли рядом со мной. Слушали молча, никто не бухтел, что перерыв украли. Заметил, что в цеху очень много пожилых рабочих, женщин и подростков. Мужиков молодых почти и нет. А ведь на таких производствах броня крепкая, просто так не берут. Спросил об этом у парторга, когда по концу встречи он меня на выход провожал. Оказалось, очень многие просто выехали с частью производства в эвакуацию, там работу налаживают. Вот такие пироги, ребята. Хреначат тут не за страх. И бабы, и пацаны пятнадцатилетние, и деды, которых с заслуженного отдыха выдернули — все пашут, никто слова не говорит.

***

А вот у Веры меня ждал совсем не тот прием, на который рассчитывает муж, примчавшийся с фронта, получивший орден и вообще, хороший и красивый (местами) парень. Жена посмотрела на меня так, будто я самолично украл лучшие годы ее жизни. А она об этом только что узнала. Короче, семейный скандал. Даже не спросила, каким это макаром я утром попрощался, а потом вернулся.

Поначалу я не разобрался, завалился к ней в комнату, говорю, мол, давай, корми мужа, а то он до утра свободен, хотя для этого весь день и летал по столице и ее окрестностям. После завода я ведь опять в Генштаб, связался с Киевом, меня послали на аэродром в Кубинке. Пока туда добрался, там нужный самолет нашел, узнал у ребят, что в самом лучшем случае вылет утром. Но вместо предложенного богатырского сна в казарме я отпросился в Москву. И что я вижу? Жена мечет на меня взгляды такого накала, что впору за целостность одежки начать переживать: того и гляди дырку прожжет. Возможно, что и насквозь.

— Так, Вера Андреевна, а ну рассказывай, в чем моя вина, — сказал я, садясь на старенькую табуретку. — А то я теряюсь в догадках. Времени мало, так что давай его экономить. Ты говоришь, почему сердишься, я говорю, в чем ты неправа, и мы живем дальше в мире и любви.

— Ты… ты, Петя, — грудь моей красавицы под домашним халатиком так заходила от возмущения, что я чуть не облизнулся, — не сказал мне ничего… про квартиру! — выпалила она.

— Не пойму причины беспокойства. — что-то я резковато с этой табуретки встал, сильно жалобно она скрипнула. А может, она историческая и именно с этого предмета мебели барыня в промежутках между написанием стихов лампочки закручивала? — Не сказал вчера, сказал бы сегодня, Тем более что вчера еще толком ничего и непонятно было.

— Что ты хоть понимаешь, Соловьев? — говорит Вера, а я тем временем подбираюсь потихонечку к ней. — Ко мне на работу приезжал целый капитан госбезопасности! Да я три раза чуть не описалась, пока до кабинета дошла!

— И что же сказал этот самый капитан? — спросил я, захватывая свою жену в крепкие объятия.

— Он из хозуправления, — Вера поняла, что сопротивление бессмысленно и решила сдаться на милость победителя, обнимая меня. — Заместитель начальника, я записала, чтобы не забыть… Да пусти же, Петя, мне посмотреть надо! — она полезла в сумочку, достала блокнотик и прочитала: — Смирнов Павел Петрович. Сказал, завтра поедем квартиру смотреть! Отдельную, Петя! Ты со мной?

— Какое там? Ты же знаешь, я человек подневольный. И так чудом, можно сказать, день выцарапал. Сама поедешь, и посмотришь. — тут я включил голос опытного специалиста по новым московским квартирам: — Последний этаж не бери, на первый тоже не соглашайся. Комнат… три, пожалуй, хватит. Или четыре возьмем?

— Ох, Петя, балабол же ты! Какую дадут, такую и возьмем. Перебирать он еще вздумал, — и меня наконец-то наградили поцелуем. — Ой, слушай, мне же теперь надо сбегать Люсю предупредить, что я ее на концерт не беру! Мне же билеты дали!

— Что за концерт? — спросил я в недоумении. — Даже не думал ни о чём таком.

— Ну ты даешь! — удивилась Вера. — Вся Москва афишами заклеена, билетов не достать! Один ты, наверное, и не слышал ничего! Значит, скоро сам всё увидишь!

Невысокая девушка с длинной косой, перекинутой на грудь, стояла на сцене в простом зеленом платье с единственной маленькой брошкой прямо под кружевным воротничком.

— А сейчас перед вами выступит артист Госконцерта… — она сделала паузу, набрала побольше воздуха и, восторгаясь не меньше собравшихся зрителей, продолжила: — Вольф!.. Григорьевич!.. Мессинг!