– Но это моя квартира.

– Квартира ваша, но снится она мне. Почему же мне не может сниться ваша квартира?

– А мне что же снится? – растерялся я и почувствовал себя совершенно потерянным. – Во-первых, я никак не думал, что все это мне снится. Во-вторых, согласитесь, что предъявленное мне обвинение достаточно нелепо по своему содержанию, ведь мне тоже может сниться моя квартира и даже эта чужая женщина. Ведь так?

– Вам снится парк, – ответила она. – Но и мне снился тот же парк, поэтому сны наши спутались. Вы забрели в мой. Но такого быть не может, потому что я вас убила в моём сне. Вы ведь видели свой труп, и теперь вы не имеете права быть живым. Вы путаете карты, любезный.

– Как же мне быть? – Я чувствовал, что меня гонят из собственного дома. – Куда же мне теперь?

– Назад в парк, и побыстрее, потому что мне пора просыпаться, – с беспокойством проговорила она. Я заметил, что у её ног лежит длинное лезвие меча с кpоваво-кpасной рукоятью. – Я не хочу просыпаться с вашим сном, сударь, так как могу проснуться тогда не совсем собой, а немного вами.

И тогда я кинулся прочь.

В туман…

Что за угрюмость на лицах? Улица переполняется серыми масками прохожих. Меж губ у них сочатся серые вязкие слова. В ушах видны пушистые клоки ваты.

– Это что за улица? – спрашиваю, а в ответ слышу только бой городских часов.

На кладбище я увидел заброшенную могилу. Таких много на каждом кладбище. Жухлая трава, земля изъедена осенними каплями дождя. На полусгнившей дощечке, вкопанной в землю, я прочитал едва различимые слова: «Здесь погребён твой сон».

За окном вижу фары машин. Они далеко внизу, и глядеть на них неудобно, потому что в стекле отражаются яркие больничные лампы. Но всё же фары различимы. Они ползают по пространству за окном неугомонными светлячками. И я вижу их следы в темноте, будто время замедлилось и растянуло огоньки в пространстве, размазало их по темноте. Огни текут полосками, соединяются жидкими сгустками своими в озерца, брызгаются такими же огнями, разливаются струйками, утягивая за собой мои мысли.

На спине набухли пупырчатые вздутия. Это крылья, наверное, начинают расти. Неужели я дождался? Неужели полечу?

На завтрак подали гнилое яблоко. В нём жили прозрачные червяки. Я их съел. Может, мы тоже видимся кому-то червяками в наших многоэтажных домах? Копошимся, переползаем с места на место…

И вечные таблетки. От чего меня пытаются излечить? Не от ангельской ли свежести душевных порывов хотят меня избавить?

У меня появились крылья. Но странные они какие-то, похожи на отваренные куриные крылышки. Перьев нет. Может, мне просто попалось кривое зеркало? Да и смотреть на собственную спину весьма, признаюсь, неудобно.

А Белый Халат, когда я попросил взглянуть на мои крылья, кинулся прочь и минут через пять привёл очень важного кого-то, но уже в чёрном и с длиннющей бородой.

Опять перед самыми глазами ампулы и шприц…

Я бы очень хотел поведать вам, как за окном моей лечебной камеры висел человек. То есть он не висел, а сидел, но в воздухе. Сидел на крохотном пушистом облачке. Однако я не успел разглядеть его хорошенько, потому что пошёл сильный дождь, внезапный дождь, пронизанный острыми жёлтыми ножами молний. И человека смыло вниз водой.

Нет, не быть мне, не быть! Или быть, но без бытия! Быть, но без памяти!

А что, есть человек без памяти?

Память – наша опора.

Мы даже фотографии собираем, чтобы иметь какие-то свидетельства прошлого. Нам всем нужны материальные свидетельства, подтверждающие наше существование раньше – фотоснимки из детства, юности, зрелости. Нам нужно на что-то опираться, потому что мы не доверяем памяти. Нам нужны доказательства. Как мне убедить себя, что я был ребёнком? Как мне поверить в то, что когда-то я впервые познал женщину? Откуда мне знать, что было время, когда я не умел читать? Разве есть у меня весомые аргументы того, что я живу не только сегодня? Чем доказать, что у меня есть прошлое? Только памятью. Но я помню так много. Человек не может быть таким огромным. Мне нужны другие подтверждения…

– Хочу, чтобы вы все запомнили этот день, 30 января 2005 года! – торжественно провозгласил высокий мужчина в дорогом костюме, пощёлкивая большими ножницами. – Мы открываем сегодня Московский Центр изящной древности. Открываем его коллекцией самых неожиданных вещей. Вы увидите и бесхитростные предметы из повседневной жизни первобытных людей, и древние манускрипты, и золотые поделки скифов. Уверен, что даже для Москвы, привыкшей к самым разным вкусностям, так сказать, сегодняшняя экспозиция будет неожиданностью…

Он говорил долго, прерывая иногда себя похлопыванием в ладоши, приглашая тем самым собравшихся гостей к непродолжительным аплодисментам, затем снова говорил. Когда красная ленточка была наконец разрезана, поток посетителей медленно потёк в зал. Одной из последних вошла старая, но очень элегантная и эффектная женщина в чёрном платье почти до пола. Опираясь на лакированную деревянную трость с изогнутой рукояткой в виде конской головы, она медленно двигалась мимо экспонатов. Иногда её взгляд задерживался на каком-нибудь предмете, она приглядывалась, внимательно читала пояснительную надпись и шла дальше.