– Вы следователь?

– Да. Вы догадливы. – Следователь сел на стул и положил перед собой блокнот. – Вам очень идёт форма СС.

– Благодарю. Но давайте перейдём к делу и закончим побыстрее это недоразумение.

– Да, да, недоразумение, – закивал он и улыбнулся. – Чтобы расставить все точки, нам надо выяснить некоторые вопросы, касающиеся смерти гауптштурмфюрера Брегера.

– Я уже давала показания по поводу его самоубийства. – Герда устало опустилась на стул. – Меня из-за этого привезли в гестапо? И почему в гестапо? Почему этим вопросом вдруг занялась не криминальная, а политическая полиция?

– А вы настаиваете, что это было самоубийство? Вы продолжаете настаивать, что из пистолета стреляли не вы?

– Что? О чём вы говорите? Почему я должна была убивать его? Какое свинство думать так обо мне! – Герда почти перешла на крик. – Да Людвиг был моим женихом, если вам угодно!

– Женихом? Любопытно. А со штандартенфюрером Рейтером вы всё-таки встречались, будучи невестой Брегера, не так ли? Надо полагать, ради карьеры?

– Вас это не касается. Не суйтесь в мою личную жизнь! – вскипела Герда. – Я состою в партии с 1937 года и ни разу не дала повода усомниться в моей преданности Рейху! Моя личная жизнь принадлежит только мне!

– У члена партии нет личной жизни, – почти равнодушно отозвался следователь. – Жизнь любого из нас без остатка принадлежит Рейху. Так что о ваших сексуальных сношениях мы имеем право спрашивать всё без стеснения. Кстати, сколько раз вы вступали в связь с мужчинами неарийской расы?

– Никогда!

– А с Вацлавом Галеком? Вы отдаёте себе отчёт, что нарушили закон о расовой чистоте?

– Но мне было велено… – Герда смешалась. – Я выполняла поручение штандартенфюрера Рейтера.

– Он велел вам переспать с чехом? Он так и сказал? Вы думаете, я поверю?

– Галек интересовал Рейтера как крупный историк. Я должна была максимально расположить его к себе, сделать так, чтобы он чувствовал себя комфортно, уютно.

– Поэтому вы раздвинули для него ноги?

– Ради дела можно лечь в постель даже с негром! – выпалила Герда.

– Насколько я знаю, совместной работы с Галеком не состоялось. Стало быть, ваше «старание» не пошло на пользу Германии… Кстати, Галек уже отправлен в лагерь, там разберутся, как его лучше использовать. Но уж никак не в качестве жеребца для осеменения немецких женщин… Итак, что вы ещё имеете сообщить мне насчёт гауптштурмфюрера Брегера?

– Я уже говорила, что не убивала Людвига.

– Так, так… Упорствуете… Жаль, фройляйн.

– Вы хотите, чтобы я оклеветала себя? Зачем?

– Я ничего не хочу. Я лишь исполняю возложенные на меня обязанности… Что ж… Сейчас к вам придут. Вам надлежит переодеться. Нехорошо оставаться в форме СС, будучи заключённой.

– Переодеться? Почему? – У неё перехватило дыхание. – Что происходит?

Дверь снова открылась, и на пороге появился широкоплечий человек с большой головой, тяжёлой нижней челюстью, огромными руками. Он бросил на стол охапку тряпок.

– Раздевайтесь, – грубо произнёс он, – догола. Мне нужно убедиться, не спрятано ли чего на теле.

– У меня ничего не спрятано. И вообще… Разве это нужно? Какой смысл? Не понимаю…

– Скидывайте форму.

Герда недоумённо посмотрела на следователя. Он не уходил, на его лице застыла неприятная улыбка. Глаза его говорили: «Давайте, фройляйн, давайте. Мне не терпится увидеть вас нагишом». Впервые Герда испытала ужас омерзения и унижения. Она вдруг ясно ощутила себя на месте тех людей, которых втаскивали в её лабораторию, чтобы зарезать на жертвенном тольтекском камне. Всего вчера она была распорядителем чужих жизней, равнодушно смотрела на то, как жилистые руки Генриха вытаскивали из распоротой грудины пульсирующие сердца приговорённых… И вот она уже не смеет ступить и шагу без разрешения надсмотрщика.

«Всё образуется, это какая-то дикая нелепость», – успокаивала она себя.

Герда медленно принялась раздеваться, дрожащими руками расстёгивая блестящие пуговицы. Впервые в жизни она ощутила не только неловкость, обнажаясь перед мужчинами, но и непосильную тяжесть на душе.

«Всё образуется…»

Но внутренний голос нашёптывал, что она расставалась с чёрной эсэсовской формой навсегда.

– Вы на редкость хороши в мундире, – повторил следователь. – Можно только позавидовать мужчинам, познавшим ваше тело.

Раздеваясь, Герда складывала форму на стуле, машинально расправляя складки. Наконец она предстала перед мужчинами нагишом и опустила глаза к полу.

– Нагнись, – приказал человек с тяжёлой челюстью. – Раздвинь задницу. Так, теперь надень на себя это. – Он подвинул к ней брошенный на стол ворох тряпок.

– Меня оставят здесь, на Принц-Альбрехтштрассе? – спросила она у следователя, облачаясь в тюремный бесформенный наряд.

– Нет, вас будут держать в Плётцензее.

– В Плётцензее?