Герда вздрогнула, услышав название самой известной берлинской тюрьмы.

– Но ведь там… – Её голос упал.

– Да, там обычно приводят приговоры в исполнение, – закончил следователь.

Он повернулся, чтобы уйти, но остановился у двери. Когда вышел надзиратель, следователь повернул голову к Герде. В его прозрачных глазах она разглядела досаду.

– Жаль, что мы познакомились при таких обстоятельствах, – негромко сказал он. – Я был бы счастлив помочь вам, но это выше моих сил…

– Вы хотите сказать, что всё решено?

– Я так думаю.

– Но почему? Что я сделала?! Я никого не убивала!

– Не шумите, фройляйн… Вы даже не понимаете, как вам повезло, что всё решено заранее. Вас не станут вздёргивать на дыбе, не будут вставлять вам в анальное отверстие раскалённый железный прут… Вам повезло, вы умрёте легко… Но чёрт возьми, как мне жаль, что я лишён радости насладиться вашим телом. Какой-то дешёвый чех трогал и целовал вас, а я не могу… Горько и обидно осознавать это…

– Если вы поможете мне, я буду вашей вечной рабой, – прошептала Герда.

– Фройляйн, это не в моих силах. – Он шагнул к ней и проговорил ей в самое ухо, чтобы никто другой не мог услышать его: – Неужели вы настолько глупы, что верите в способность человека решать что-то самостоятельно? Мы же с вами – куклы! Безвольные куклы! Я только исполняю, но не решаю ничего…

Он отодвинулся от Герды и погладил её по щеке вспотевшей ладонью.

– Прощайте…

Когда день казни был определён, Герду Хольман поместили в особую камеру, находившуюся в подвале. Тесное и холодное помещение скудно освещалось лампой, которая находилась в отверстии для вентиляции над дверью и почти не давала света. Этот свет угнетал Герду, она то и дело поднимала голову к лампе, глядя на неё с такой ненавистью, что человек от такого взгляда испытал бы ужас. Герда хотела остаться в темноте, но выключатель находился в коридоре, свет горел постоянно.

С тех пор как её перевели из здания гестапо в Плётцензее, никто не допрашивал её. Несколько раз к ней приходили какие-то люди, уточняли зачем-то данные её биографии, словно желая удостовериться, та ли она Герда Хольман, которую предстояло казнить.

– Как я умру? – спросила она однажды.

Зашедший к ней мужчина, одетый в тёмно-серый костюм, долго молчал, глядя на неё, затем ответил:

– Вас обезглавят. [14]

– Отрубят голову? Разве не расстреляют?

– Вас что-то не устраивает? Уверяю вас, это очень быстрая процедура.

– Скажите, вы имеете отношение к руководству?

Он кивнул.

– Почему меня не допрашивали? Разве министерство юстиции Рейха может допустить такое отношение к арестованным? Ведь я ни в чём не виновата, меня схватили без всякой причины. Как член партии и член СС я имею право…

– Всё это в прошлом, фройляйн, – ответил посетитель вежливо. – Теперь вы приговорены, у вас нет регалий, званий, у вас нет ничего, кроме головы, с которой вам предстоит расстаться.

– Неужели никто не выступил в мою защиту? Неужели штандартенфюрер Рейтер ни разу не справился обо мне?

– Не знаю. – Он вышел.

Дверь громко хлопнула, лязгнул засов, загремел ключ в замочной скважине.

– Отрубят голову, – повторила Герда.

Она бессильно опустилась на цементный пол и заплакала.

– Боже, как хочется жить! Как мне хочется жить! Выпустите меня отсюда! Отстаньте от меня!

Она забилась в истерике, затем успокоилась и весь день лежала неподвижно.

На следующее утро к ней пришёл цирюльник с ассистентом. Они велели Герде сесть на стул и быстро, с удивительной лёгкостью, обрили ей голову наголо.

– Зачем? – спросила она равнодушно.

– Так положено.

Через час пришли ещё несколько человек и надели на Герду деревянные сандалии.

– Что за чушь? – по-прежнему бесцветно поинтересовалась Герда.

– Теперь снимите рубаху.

Она повиновалась. Надзиратель не удержался и потрогал её за голую грудь.

– Шикарная сиська, – улыбнулся он.

– Повернитесь спиной, – велел другой.

Герда вяло выполнила его указание. Он тут же свёл её руки сзади и защёлкнул наручники на запястьях.

– Значит, пришло время? – чуть оживившись, спросила она.

– Да, через полчаса вас поведут.

– Наконец-то, – громко вздохнула она. – Как невыносимо бывает ожидание. Не думала, что когда-нибудь буду жаждать смерти, а вот теперь жду её с нетерпением. – Она говорила негромко, но очень отчётливо. – Сейчас наступают самые счастливые минуты… Самые счастливые… Волнение… Я трепещу, как перед первым поцелуем. Скоро случится главное! Главное!.. Никто из вас не понимает, что сейчас будет. Вы только куклы в чужих руках, а я теперь свободна… Какое счастье идти к свободе, не боясь, что кто-то отнимет её у тебя…