"Брабант и Голландия -- что за бред!

Уж вы, женишки, не взыщите,-

Огня для меня поищите!

Кухарка родит лишь в среду,

А я жду гостей к обеду,

Очаг не горит со вчерашнего дня,-

Добудьте же мне скорее огня!"

Поверив предательской этой лжи,

За искрой для стройной своей госпожи

Влюбленные ринулись в сумрак ночной

И вскоре оставили лес родной.

В беседке, на самой окраине парка,

Свеча полыхала призывно и ярко;

Бедняг ослепил любовный угар -

Стремглав они бросились в самый жар.

Треща поглотило жгучее пламя

Жуков с влюбленными их сердцами;

Одни здесь погибель свою обрели,

Другие лишь крылья не сберегли.

О, горе жуку, чьи крылья в огне

Дотла сожжены! В чужой стороне,

Один, вдали от родных и близких,

Он ползать должен средь гадов склизких.

"А это, -- плачется он отныне,-

Тягчайшее бедствие на чужбине.

Скажите, чего еще ждать от жизни,

Когда вокруг лишь клопы да слизни?

И ты, по одной с ними ползая грязи,

Давно стал своим в глазах этой мрачи.

О том же, бредя за Вергилием вслед,

Скорбел еще Данте, изгнанник-поэт!

Ах, как был я счастлив на родине милой,

Когда, беззаботный и легкокрылый,

Плескался в эфирных волнах,

Слетал отдохнуть на подсолнух.

Из чашечек роз нектар я пил

И в обществе высшем принят был,

Знавал мотылька из богатой семьи,

И пела цикада мне песни свои.

А ныне крылья мои сожжены,

И мне не видать родной стороны,

Я -- жалкий червь, я -- гад ползучий,

Я гибну в этой навозной куче.

И надо ж было поверить мне

Пустопорожней той трескотне,

Попасться -- да как!
– - на уловки

Кокетливой, лживой чертовки!"

10

ВОЗНЕСЕНИЕ

На смертном ложе плоть была,

А бедная душа плыла

Вне суеты мирской, убогой -

Уже небесною дорогой.

Там, постучав в ворота рая,

Душа воскликнула, вздыхая:

"Открой, о Петр, ключарь святой!

Я так устала от жизни той...

Понежиться хотелось мне бы

На шслковУх подушках неба,

Сыграть бы с ангелами в прятки,

Вкусить покой блаженно-сладкий!"

Вот, шлепая туфлями и ворча,

Ключами на ходу бренча,

Кто-то идет -- и в глазок ворот

Сам Петр глядит, седобород.

Ворчит он: "Сброд повадился всякий -

Бродячие псы, цыгане, поляки,

А ты открывай им, ворам, эфиопам!

Приходят врозь, приходят скопом,

И каждый выложит сотни причин,-

Пусти его в рай, дай ангельский чин...

Пошли, пошли! Не для вашей шайки,

Мошенники, висельники, попрошайки,

Построены эти хоромы господни,-

Вас дьявол ждет у себя в преисподней!

Проваливайте поживее! Слыхали?

Вам место в чертовом пекле, в подвале!.."

Брюзжал старик, но сердитый тон

Ему не давался. В конце концов он

К душе обратился вполне сердечно:

"Душа, бедняжка, ты-то, конечно,

Не пара какому-нибудь шалопаю...

Ну, ну! Я просьбе твоей уступаю:

Сегодня день рожденья мой,

И -- пользуйся моей добротой.

Откуда ты родом? Город? Страна?

Затем ты мне сказать должна,

Была ли ты в браке: часто бывает,

Что брачная пытка грехи искупает:

Женатых не жарят в адских безднах,

Не держат подолгу у врат небесных".

Душа отвечала: "Из прусской столицы

Из города я Берлина. Струится

Там Шпрее-речонка, -- обычно летом

Она писсуаром служит кадетам.

Так плавно течет она в дождь, эта речка!..

Берлин вообще недурное местечко!

Там числилась я приват-доцентом,

Курс философии читала студентам,-

И там на одной институтке женилась,

Что вовсе не по-институтски бранилась,

Когда не бывало и крошки в дому.

Оттого и скончалась я и мертва потому".

Воскликнул Петр: "Беда! Беда!

Занятие это -- ерунда!