Шрифт:
— Ну, вот и все, — сказала Ксения.
Он потом часто вспоминал сумасшедшее саратовское лето 2024 года. Одно событие зацепило другое, третье, закрутилось, вертанулось, не успел опомниться, как оказался в дружине Сармата, и только порой, отдыхая после тяжелого дня, полного кровавой месиловки, он вдруг с изумлением вскидывал голову, словно вопрошал небеса — где это я, и что я здесь делаю? Небеса, разумеется, молчали.
Сидение Ксении и Виктора на полузатопленном островке привело Сармата в бешенство. Он поднял всех на ноги. Городская милиция плюнула, наконец, на свой нейтралитет, да еще два батальона регуляров вышли из казарм. Объединенные силы прошлись вдоль и поперек города и окраин. Разметали не только убежища дубасовцев, но и выжгли, походя, несколько осиных гнезд лупил и пару конспиративных клоповников невесть откуда и каким ветром занесенных в эти края анархо-коммунистов, взявшихся за старое. Сам Дубасов исчез. Выскочившие из облавы банды легли на дно. Правда, ненадолго.
Незаметно для себя Виктор втянулся в рутинную круговерть. Тут и пригодилось ему умение мгновенно оценивать ситуацию, находить лучшее решение и действовать не колеблясь. После первых же горячих дел Сармат взял его к себе в штаб, и никто не позавидовал, молодые ребята, да и бойцы постарше прониклись к нему уважением почти сразу. То, что для гонца было естественным, им казалось чем-то необычным — о хитрости Виктора и его изворотливости вскоре начали рассказывать истории.
Он часто вспоминал Ксению. После того, как их вызволили, она вдруг сделалась холодна с ним, а на его попытки объясниться, просто отмалчивалась, избегала встреч, только однажды пробормотала что-то вроде «время еще не пришло».
Сармат взял ее под свою опеку. В городе было неспокойно. И вот Мартын отвез ее по просьбе Сармата в деревню, к какой-то дальней родне. Вернувшись, привез от фермеров подарки, и просьбу выделить десятка два крепких ребят. В тех местах тоже пошаливали. Дружинников туда Сармат определил, сало и хлебное вино извели в одночасье, а потом весь штаб маялся жуткой изжогой.
Дни летели быстро, зато вечера были долгими. Дружинники расходились по домам, оставались только ночная стража, патрульные и те, кому некуда идти. Полсотни человек спали на нарах, скамьях и на коврах.
В маленькой штабной комнате на втором этаже допоздна засиживались Сармат, Мартын и Виктор. Порой к ним заходили бойцы, маявшиеся бессонницей. Сармат подолгу беседовал с ними, шутил, а потом, когда дружинники уходили вниз спать, Мартын раскладывал карту города, Виктор доставал сводки, которыми щедро делился горотдел милиции, и они чуть ли не до утра прикидывали и гадали, где может полыхнуть очередная заварушка, куда с утра направить отряды, кому их вести…
Самый густой запар начинался, когда прибывали новые транспорты с переселенцами или внезапно накатывала очередная волна беженцев. Кошмарные дни! Но после больших разъездов наступала короткая передышка — карта летела под стол, выпивалось все, что могло гореть, а хлебная водка очень хорошо шла под долгий разговор.
Мартын любил рассказывать о своих приключениях в затопленном поясе, Сармат подтрунивал над ним, а однажды Виктор, чуток перебрав, разговорился, и у его собеседников глаза на лоб полезли.
— Сколько же на тебя грязи и крови налипло, парень! — покачал головой Мартын.
— А ты чистенький? — бесстрастно спросил Виктор.
Мартын хлопнул его по плечу и надолго замолчал.
В июле пошла гнилая вода, а за ней пожаловала холера. Дружина и милиция валились с ног, помогая врачам. Набухала паника, и тогда Сармат выступил по местной сети, призвал беженцев расселиться по деревням и фермам, где рады любой паре рук. Эпидемию вскоре сбили.
Характер Виктора незаметно менялся. Он все еще был готов в любой момент сорваться с места, нырнуть в сторону, исчезнуть. Но ежедневная беготня и частая рубка привели к тому, что изменился судорожный, лихорадочный внутренний ритм волка-одиночки. Он попал в свою стаю, и это было хорошо.
Мысли о Ксении смазывались, бледнели. Порой Мартын, наведывавшийся изредка к своей родне, передавал всем от нее приветы. Сармат улыбался, а Виктор молча кивал.
В мае исчез куда-то Месроп и объявился только в конце лета. На расспросы не отвечал. О чем-то долго шептался с Сарматом, потом вдруг попросил Виктора найти пару свободных часов для серьезного разговора, но тут пришел транспорт с регулярами, и в дружину очень своевременно влились две сотни крепких и обученных ребят, прошедших сквозь мокрый ад приаральской заварухи.
Все хлопоты с их размещением и довольствием легли на Виктора, поговорить им так и не удалось.
Как-то вечером Мартын отрезал добрый шмат сала, разложил малосольные огурчики и вытащил из-под скамьи поместительную канистру. Спросил Месропа, не отвык ли он от домашней.
Месроп удивленно вздел бровь, хмыкнул, опрокинул в себя стакан и, нюхнув огурец, спросил в ответ, с чего это он должен был отвыкнуть?
— Кто тебя знает, — продолжал Мартын, подмигивая Виктору. — То пропадаешь месяцами в Хибаре, а то вообще вдруг исчезнешь! Говорят, тебя чуть ли не сразу в двух местах видели. Мы с тобой год уже знакомы, а вроде как и не знаю…
— Чего ты не знаешь? — спросил Месроп.
Тем временем Сармат зажал между двумя толстыми ломтями серого хлеба ломоть сала и пару огурцов, в один миг сжевал бутерброд и утер бороду.
— Не приставай к человеку! — сказал он Мартыну.
— Упаси боже! — кротко ответил Мартын. — Я только одного не пойму что он в Хибаре делал? Не от дубасовцев же прятался!
— Не от дубасовцев, — согласился Месроп. — И не прятался.
— А что ты там делал? — не унимался Мартын.
— Во-первых, я болел. Ксения меня подобрала в полном дауне, еле выходила. До сих пор мозги плохо шевелятся, а тогда память начисто отбило, «папа-мама» сказать не мог. С ложечки кормила. Полгода прошло, но до сих пор еще не все вспомнил. Хотя, — он нахмурился, — иногда черт знает что вспоминаю!