Откровенное бесстыдство Борова и его нахрапистый монолог привели Виктора в легкое оцепенение. Он лежал в полудреме, а тот все гудел и гудел под ухом. Вспомнил и о том, как защищал Виктора от обидчиков в банде, а когда Виктор спросил, почему тогда велел привязать его на крыше, Боров аж взвился и, выслушав небрежное пояснение, вскричал, что только сейчас понял, куда исчезли Тит и Бурчага. А насчет того, что велел привязать, так это чушь собачья! Ничего он про это не знал, ну пусть вот Виктор посмотрит ему в глаза и плюнет в них, если он слышал от него приказ! Да и потом, вскочил тогда с места Боров и забегал по каморке, когда Виктор и те двое исчезли, его вообще в Москве не было, денька на три отлучился, кхе-кхе, товар сбыть, дело деликатное… А с Виктором, наверно, счеты Бурчага сводил, сволочь большая, не забыл, наверно, как Виктор ему большой палец прокусил!

Целую неделю Виктору приходилось слушать пространные речения о том, что да, приходилось ему обретаться среди негодяев, но попадались порядочные люди, которых обстоятельства толкнули на дела неправедные, и что он, Боров, общаясь с негодяями, сам замарался и на старости лет стал сущим разбойником, хотя, случайно, помог ему избавиться от дубасовцев… И вообще, грех Виктору жаловаться, не пройди он тогда в банде хорошую школу выживания, вряд ли уцелел после стольких передряг. В том, что из мелкого пацана вырос такой державный хлопец, есть заслуга и его, Борова.

Сработала ли грубая лесть, а может, просто убедительные интонации, но, когда Виктор встал на ноги, мысли об истреблении Борова куда-то отошли. Узнав, что его недруг учинил большой шорох, помог Сармату разорить все притоны в Саратове и окрестностях, а главное, навел в дружине железный порядок, Виктор стал звать его Николаем, а прошлое стерлось, смазалось.

— Не придет сюда Николай, — сказал, наконец, Виктор, — и хорошо, что не придет.

Месроп вопросительно посмотрел на него, но Виктор молчал. Не говорить же здесь о том, что Николай ведает внутренней безопасностью, и если узнает, что мимо Сармата идет какая-то возня, то начнет ворошить все осиные гнезда, до которых дотянется. И ему, Виктору, совершенно не улыбается, если на очередном Сборе Николай вдруг встанет и ласковым голосочком начнет выкладывать всем присутствующим о том, кто с кем встречался и о чем говорил. Сармату все можно объяснить, но лучше это делать самому и первым. Правитель — мужик горячий. Иногда подолгу тянет да взвешивает, а порой сначала рубанет, а потом только смотрит — кого и куда. Стареет, что ли?

— Ну, не придет так не придет, — развел руками доктор Мальстрем. Тогда мы через полчасика и продолжим. Я поговорю предварительно кое с кем, у нас тут свои сложности. А вы можете отдохнуть, поесть. Или прогуляйтесь по зданию.

— Мы лучше походим, посмотрим, — сказал Месроп. — Может, на смотровую площадку поднимемся. Благо, лифт работает.

— Лифт? — Доктор Мальстрем посмотрел куда-то в сторону, потом слабо улыбнулся. — Лифт — это наша маленькая показуха. Когда мне сообщили, что на плоту еще двое, я велел проводить ко мне на лифте и его специально включили. Топлива для генераторов хватает, но тросы проржавели, лучше не рисковать.

Виктор сделал в памяти еще одну зарубку. Значит, отсюда ведется наблюдение. Хорошая подзорная труба или даже уцелевший бинокль — давняя мечта. Пусть ученые потрясут свое добро, в конце концов, должны они его ублажать или нет?

— Оптика у вас хорошая? — небрежно спросил он.

— Не жалуемся, — ответил доктор.

— Да, если машины работают…

— У нас все работает, — перебил его доктор, извинился и сказал, что должен бежать, а на просьбу Месропа дать провожатого, кивнул и вышел из кабинета.

Минут пять они ждали, придет ли кто за ними, но, так и не дождавшись, покинули комнату.

— Я здесь не очень ориентируюсь, — сказал Месроп, — но кое-что помню. Пошли на лестницу!

В конце коридора, за большой, темного дерева, дверью, обнаружилась лестница. Широкая люминофорная полоса освещала ступени. Через несколько пролетов Месроп запыхался, махнул рукой и сунулся было в дверь, но не тут-то было.

— Заперто, — огорчился он.

Виктор пожал плечами. Удивительно, если бы она была нараспашку. Месроп почесал затылок, потом хитро улыбнулся и, встав на цыпочки, пошарил по косяку.

— Ха! — И торжествующе показал ключ. — Старые студенческие хитрости.

На этаже пусто, безлюдно. Откуда-то из-за стен доносился слабый гул, пощелкивание. Виктор насторожился, а потом сообразил, что эти давно забытые звуки издают работающие машины.

На дверях были таблички, но под стеклами в мелких трещинах невозможно было разобрать, что на них написано. На некоторых дверях белой краской намалеваны номера. Пару раз они заметили белый кружок, перечеркнутый крестом. В одну из таких дверей, повинуясь внезапному наитию, и толкнулся Виктор. Дверь была не заперта.

В темное помещение пробивались тонкие лучики света. Месроп пошел вперед, натолкнулся на лязгнувший предмет и негромко выругался. Заскрипел ставень, и они на миг зажмурились от яркого света.

Отсюда хорошо были видны быки моста с разношерстными пролетами, крыши, выглядывавшие из зарослей на том берегу, и часть монастырской стены.

Виктор долго смотрел на спокойное течение воды, на густые облака, сгрудившиеся далеко на горизонте. Хороший отсюда вид, подумал он, а потом, задев локтем холодный металл, осмотрелся и обнаружил, что рядом с ним у оконного проема на массивной треноге стоит спаренная пулеметная установка.