Он все еще напряжен, но я чувствую, как постепенно расслабляется. Интуитивно понимаю, что эти слова, это мое признание, очень важно для него.

— Один раз и дальше поцелуя дело не зашло. Даже вспоминать об этом не хочу. Я… была не в себе, Матвей. Ревновала сильно. И тебе тогда наговорила всего. Мне так жаль. Я только сейчас понимаю, как была неправа. Ты ведь столько сделал для меня. А с этой девушкой… ее Семен попросил, чтобы она приехала, а не ты. Он потом сам сказал.

— Мне никто не нужен, кроме тебя.

Жмусь к Матвею и тянусь к его лицу. Целую в щеку, и мы снова лежим некоторое время.

Все же кто-то должен проявить ответственность, а потому я вновь пытаюсь подняться.

— Сделаю нам чай, от чая ведь ты не откажешься?

— Так хочешь побыстрее сбежать?

Матвей, наконец, разжимает объятия и отпускает.

Я поднимаюсь и начинаю одеваться.

— Я не собираюсь сбегать, просто поставлю чайник, — говорю ему.

Он неопределенно хмыкает.

— Сейчас вернусь.

Стягиваю волосы обратно в хвост и иду в кухню.

Ставлю чайник, а пока вода закипает, начинаю рыться в аптечке в поисках термометра, жаропонижающего и медикаментов для обработки ран.

Через десять минут я, с подносом, на котором стоит все, что нужно, возвращаюсь в комнату.

На улице уже темно, и в комнате тоже царит полумрак. Матвей лежит на кровати, закрыв глаза и неровно дышит.

Подхожу и устраиваю поднос на прикроватном столике.

Сажусь рядом с ним и осторожно кладу ладонь ему на лоб.

Красивые губы трогает легкая улыбка, несмотря на то, что глаза остаются закрытыми.

Горит весь просто адски. Может, стоит вызвать врача?

— Матвей, — зову еле слышно, потому что не могу понять, спит он или нет.

— Что? — отвечает также тихо, и перехватывает мою руку, когда я хочу убрать ладонь с его лба.

— Матвей, я принесла градусник, ты должен померить температуру.

— К черту градусник, лучше иди ко мне.

Он открывает глаза, горящие сейчас в каком-то лихорадочном блеске, и смотрит прямо на меня.

— Нет. Пока ты не выздоровеешь, даже не думай. Но зато я принесла чай и жаропонижающее. А еще все для обработки ран. Ты сейчас же начнешь лечиться.

Матвей отказывается, но в конце концов я уговариваю его выпить все, что принесла. Еще с полчаса я занимаюсь его ранами.

Когда все сделано, я прибираюсь и вновь возвращаюсь в комнату. Присаживаюсь на подоконник и начинаю наблюдать за Матвеем.

Он лежит, подсунув под голову подушку, и смотрит на меня из-под полуопущенных век.

— Нужно вызвать врача, — говорю так, чтобы мой голос звучал максимально убедительно.

Только что я все же заставила его померить температуру. Как я и думала, перевалило за тридцать девять.

— Не нужно.

— А если что-то серьезное?

— Ты же дала мне таблетки. К утру все будет нормально.

— Ты такой упрямый.

— Как и ты.

От его замечания я вспыхиваю, хоть в темноте этого и не видно.

Некоторое время мы проводим в тишине.

Матвей закрывает глаза и, кажется, начинает дремать. Я так хочу, чтобы он побыстрее поправился.

Эта ночь кажется мне нескончаемо длинной, потому что через пару часов Матвею становится хуже, и я реально готова уже звонить в скорую, хоть он просит этого и не делать. Но потом он успокаивается и засыпает.

Мне кажется, лекарство, наконец, начинает действовать, и он уже не такой горячий, каким был только что.

Я еще несколько раз проверяю лоб, а потом укладываюсь рядом с ним.

Не помню, как засыпаю, а когда просыпаюсь, Матвей оказывается буквально в нескольких сантиметрах от меня и крепко спит.

Лежит на животе. Одну руку он сунул под голову, а вторая перекинута поперек моего живота.

Дыхание ровное, а температура…

Я протягиваю руку и осторожно, чтобы не разбудить, касаюсь его лба… судя по всему, спала.

По крайней мере точно не такая высокая, какой была еще несколько часов назад.

Выдыхаю от облегчения.

Осторожно выбираюсь из кровати и иду в ванную комнату.

Привожу себя в порядок и следую в кухню.

Нагло, словно я здесь хозяйка, лезу в холодильник и начинаю деловито мониторить его содержимое.