Шрифт:
Это просто дурной сон…. Просто дурной сон…
Не хочу, чтобы Януш еще что-то говорил. Хочу, чтобы исчез к чертям и сгорел в аду! Но он говорит.
— Гордей обхаживал твоего отца три года. Все покушения на тебя были провокацией, чтобы вывезти из страны.
— Зачем? — едва нахожу силы, чтобы выдохнуть.
Прижимаю к губам ладонь, иначе кажется, что закричу. А может, стоит… Выплеснуть скопившийся ужас. Вдруг полегчает? Отнимаю ладонь, но крик стынет в груди. Словно булыжник оттягивает легкие и не дает вытолкнуть наружу всю ту боль, что сейчас разрывает.
— Катрин, Катрин… — а вот Януш снова смеется. — Твое личико нужно было для приманки Потоцкого.
— Почему именно я?
Разве он не видит, что я на грани? Разве не может солгать? А еще лучше — заткнуться!
— Потому что Потоцкий много лет был любовником твоей мамочки. А ты, Катрин, на нее так похожа.
Можно ли чувствовать себя хуже? Можно, когда в голове, словно огненные вспышки, загораются образы. Вот откуда я помню эти глаза — мама его рисовала. Лицо другое, но глаза… Содрогаюсь всем телом. Обхватываю себя руками и принимаюсь непроизвольно раскачиваться.
— Это омерзительно… — кричать, к сожалению, так и не получается. Выдыхаю с каждым звуком свою слабость. — Просто отвратительно… «Комната»… Гордей там еще?.. — не в состоянии сформулировать четкий вопрос.
Януш противно гогочет, а у меня в ушах закладывает. И кажется, что вот-вот лопнут перепонки. Если сердце не опередит.
— Врать не люблю. Кроме того отсоса — чист.
Я даже не понимаю, что чувствую после этой информации. Если облегчение, то имеет ли оно сейчас какой-то смысл? После того, что я уже узнала, это ли важно?
Господи, как жить дальше?
— Я тебе не верю… Нет, не верю, — иду в глухую оборону. Веки прикрываю, а перед взором горят глаза того мужчины. Как избавиться теперь? — Зачем тебе все это мне рассказывать? Если бы было правдой, ты бы не выдал Гордея… Ты бы… Я не верю… Не верю…
— Что ж… — впервые отчетливо слышу в его голосе злость. — Поехали. Сама увидишь.
Глава 30
Еще до того, как мы входим в квартиру, которую Януш открывает своим ключом, полученная информация просеивается, становится осязаемой и оседает новыми шрамами на сердце. Из дальней комнаты доносится чей-то жуткий мычащий стон. Движемся на этот звук в кромешной темноте. Под ботинками что-то противно скрипит. По ощущениям кажется, что битое стекло, но проверить — возможности нет. Да и неважно это… На какой-то миг обезумевшие удары сердца становятся всем, что я способна воспринимать.
Не знаю, какие цели преследует Януш. Да и на самом деле никакие доказательства мне больше не нужны. Мы выходим на свет и… Хватает того, что я вижу в глазах Тарского, когда наши взгляды пересекаются.
Он не удивлен, нет. Возможно, ему звонил Федор… Возможно, сам Януш предупредил… Возможно даже, что все происходит по его собственному указанию. Уже ничему не удивлюсь.
«Гордей обхаживал твоего отца три года. Все покушения на тебя были провокацией, чтобы вывезти из страны…»
Едва держусь на ногах. И без того презираю всю эту законную власть. Сейчас же ко всему добавляется удушающее понимание — Тарский меня использовал. Он просто использовал меня. Он меня использовал!
— Я твоя?
— Сегодня станешь…
«Потоцкий много лет был любовником твоей мамочки. А ты, Катрин, на нее так похожа…»
— Верь мне и в меня…
«Твое личико было нужно для приманки Потоцкого…»
— Я люблю тебя! А ты — меня. Признай.
— Признаю…
«Даже твое похищение во Франкфурте — часть плана…»
— Красивая ты… Самая красивая… Красивая моя… Катя-Катенька…
Нет, я не просто презираю «погоны». Теперь я их люто ненавижу!
Голову кружит совокупность жутких запахов — цветочный, железистый и жженой кожи. Краем глаза вижу в центре комнаты привязанного к стулу мужчину, но, честно говоря, сосредоточиться на нем в этой разрушающей ситуации не получается. Не в силах оторвать взгляд от Тарского.
Как ты мог?! Как же ты мог?!
— Мы с Катрин все же решили тебе помочь, — заявляет Януш, разбавляя трескучую тишину тем самым странным смехом. Мне бы впору поддержать его в этом веселье. Вдруг легче станет? Только я ни одну эмоцию не могу высвободить. — Мы ведь одна команда. Правда, Катрин?