— Кича-кича [11] … — дрожа от страха, умудряюсь дразнить и улыбаться.

Ничего не поделать. Голову на плаху положу так, чтобы на колени не упасть.

Спиной в шкаф вжимаюсь. Тарский же, в несколько шагов пересекая комнату, прихватывает меня за плечи и буквально вдавливает в лаковое полотнище. Кажется, еще чуть-чуть, и щепки за спиной полетят.

— Я знаю, кто ты, — с жаром предъявляю, глядя прямо в глаза.

Как будто это может послужить аргументом, чтобы пощадить меня… Нет, это движимый инструмент против. Спусковой механизм. Кроме того, он и сам в курсе, что я его раскусила.

— Лучше тебе этого не озвучивать, — предупреждает жестким и приглушенным тоном.

Мои глаза, словно в попытке наглядеться, жадно исследуют свирепое лицо. Даже сейчас больше всего на свете хочу целовать его. Разгладить пальцами залом между бровями и пройтись губами по всему лицу. А потом и ниже… Шею, плечи, грудь, живот… Он ведь мой. Весь мой.

Теперь нет. Возможность упущена. После такого отец никогда не позволит быть нам вместе. Господи, я сама не смогу! Или смогу… Если сейчас снова солжет, если скажет, что все неправда… Что любит меня…

Мне бы помолчать… Да не могу я молчать! Внутри все клокочет.

— Если бы папа знал, никогда бы тебе меня не доверил… Он бы тебя уничтожил… Уничтожит!

— Бога ради, заткнись, Катерина, — рассекает пространство с той же затаенной яростью. — Не сотрясай зазря воздух.

— Иначе что? Меня тоже к стулу пристегнешь и горячим утюгом по лицу прокатишься? А потом пулю в лоб? Так? — лихо вопрошаю. — Когда мы были в Берлине… — голос на эмоциях звенит и резко срывается. Не могу я выговорить! — Тогда? Тогда?!

Глаза не только от страха слезятся. Хочу, чтобы Тарский обнял, к сердцу прижал, сказал, что никуда меня не отпустит. Пусть запрет, силой удерживает, память сотрет… Что угодно, только не разлука.

— Скажи уже что-то! — имею безрассудство ударить его кулаками в грудь. — Гордей… Каменная ты глыба! Отвечай! Меня тоже истязать будешь?

Крупная горячая ладонь, которая меньше суток назад ласкала и доводила до сладкой дрожи, решительно обхватывает мою тонкую шею. Припечатывая к шкафу затылком, фиксирует и полностью обездвиживает.

Инстинктивно дышать перестаю, но вынуждаю себя смотреть в затянутые бурей зеленые глаза.

У него там тоже война. Меня сокрушает.

Я сдаюсь. Ну же… Забирай.

За прошедшие пять месяцев столько всего вместе пережили. Неужели для него ничего не значит?

Пока я себя на лоскутки рву, Тарский продолжает затягивать тишину. Как же это невыносимо!

— Будешь мучить, значит… — саму себя оглушаю догадкой.

Таир на какое-то мгновение прикрывает веки. А после смотрит так, что уже никаких слов не нужно.

— Разве я могу, Катенька? Тебя мне придется просто убить.

Тарский отшагивает. Я зажмуриваюсь. И он стреляет… Дважды. Без глушителя со столь близкого расстояния выстрел гремит на всю мощь. Звуковые волны разрывают сознание раньше, чем приходит физическая боль.

Почти сразу возвращается давление его тела. Меня такой шок охватывает — весь мой мир разрушен, ничего не понимаю. Дрожа губами, заторможенно моргаю. Смотрю Таиру в глаза — такие темные и такие родные — пока из собственных не выкатываются слезы. Осознаю лишь потому, что видимость на какое-то мгновение размывается, разгоряченные щеки разлиновывают влажные дорожки.

Закричать не успеваю, Тарский запечатывает мне рот ладонью.

— Тихо, тихо, заяц… Тихо… Терпи… — только после этих слов ощущаю непереносимое жжение в плече. Кожу будто огонь пожирает. А когда Гордей с силой стискивает чуть выше раны, огонь проникает и в мышцы. Простреливает жгучими импульсами до кости. А он все давит, будто вознамерился выжать из меня всю кровь. Пока она стекает по руке и капает на пол, захлебываюсь слезами.

Смотрю в его глаза непрерывно. Воспаленные, дикие, дающие столько чувств сейчас… Жаль, что все это уже не в счет.

— Терпи, девочка… Терпи, маленькая…

Трясет меня. Мелко и непрерывно. Голова кружится. Если бы не держал, давно свалилась бы на пол. Боль из груди с криком рвется, но когда Тарский наконец отпускает, испытываю такое облегчение, что орать попросту не хватает сил. Издаю лишь какие-то сдавленные хныкающие звуки, пока он дергает мою раненую руку вверх. Обернув чистой рубашкой, сгибает в локте и крепко затискивает между нашими телами. Вновь наваливаясь, толкает меня, вынуждая смещаться в сторону к стене. Либо я теряю сознание, либо что-то с ней происходит… Мы будто проваливаемся в темноту. Мой созревший испуганный крик прерывает крепкая ладонь Гордея. Истерично мычу в нее, пока он толкает нас все глубже в удушливый мрак.