И это тоже признак.

Чем больше Верховный думал, тем больше находил таких вот признаков болезни. Пусть болел не человек, но сама Империя.

– Сочту за честь, - выдавил купец, глядя на землю, явно раздумывая, не пасть ли ниц.

– Не стоит, - Верховный покачал головой. – Вы ныне равны мне.

Ложь.

Но приятная.

– И лишь Император волей своей стоит выше.

А это правда. И Хранитель казны склоняет голову.

– Я пошлю раба. Он принесет деньги, - сказал он. – А сейчас мне пора.

– Д-да… к-конечно. С-спасибо вам огромное…

Купец озирался. И все же встал за плечом Верховного, подстроившись под неспешный шаг его. Умный человек. И все понимает правильно.

И рассказать может куда больше, чем поведал там, во дворе.

Но плохо… все плохо… куда хуже, чем Верховный предполагал.

Позже, уже в покоях Верховного, за столом, который был накрыт для дорогого гостя, купец сперва осторожно, с опаскою, начал говорить. И с каждым произнесенным словом он успокаивался.

Смелел.

– Голод пока не начался, ибо земля родит, и урожай обещает быть обильным, но рыбы почти не осталось. Крабы те и вовсе, - он махнул рукой. – Еще в том году совсем перестали попадаться. Но цены выросли, да… а тут рыба ушла. Куда? И надолго ли? Красные воды – дурные. Пахнут нехорошо. В руку берешь, то ничего. Человек не умирает. Даже если с головой искупается, то все одно живой. Мы раба на три дня опустили в клетке. Выжил. Даже почесухи не случилось. А вот рыба дохнет. И никто не скажет, в чем причина. Старики-то такого не помнят.

Он развел руками.

– Мы ходили на день и на два, и на три даже. Лодки наши малы, а потому больше не выйдет. И там, где воды светлеют, обретая исконный цвет, там рыба жива.

Купец опустил пальцы в чашу с ароматной водой.

– А иные люди, что выходят в море? Что говорят они? – уточнил Верховный, знаком велев сменить блюда. И мясо убрали, а на столе появилось легкое вино и медовый хмель, что веселит разум. Подали легкий травяной взвар, сладкие шарики и сухие лепешки, смазанные смесью из толченых ягод и меда.

– Всякое. Не всему след верить, но… есть у меня старый друг. Китобой. У него три корабля и все уходят куда дальше моих, - купец мёд лишь пригубил. – Он еще когда заговорил, что киты ушли со старых дорог, что дурная это примета. А мы еще смеялись, но теперь… весной он вышел в море. И не вернулся.

Он покачал головой.

– Старухи говорят, будто морские птицы кричат о беде. Но сколько веры тем старухам? А тут еще… слухи дурные. Многие думают, не уйти ли куда… кто-то даже дом продал, но таких мало. Море ведь. Как без него? Оно кормит. Оно и держит. Что нам делать, о Великий?

И Верховный не нашелся с ответом.

Глава 29

Ночь.

И огни на крепостной стене. Ожидание. Муторное. Мучающее. Люди были напряжены, и Миха остро чувствовал их страх. А еще готовность отступить.

Слухи.

Они гуляли, они плодились, что клопы в старой перине. Они обрастали подробностями, пугая даже тех, кто готов был сражаться. И пожалуй, если бы под стенами крепости стоял лишь наемники, было бы проще.

Но маг…

Великий маг.

Маг, поразивший Хальгрима и всех его людей, по мановению руки обративший их в пепел. Разве можно устоять перед ним? И люди сжимали оружие, осознавая, сколь ничтожно оно. А отчаяние росло.

Никому не хотелось умирать.

И если так, в бою, имелись хоть какие шансы, то что противопоставить магу?

Отчаяние оставило след и на лице баронессы, которая вдруг превратилась в обыкновенную, не очень молодую, нервозную женщину, пусть бы и пытающуюся держаться с достоинством. Но её выдавали суетливые движения пальцев. Она то трогала лицо, словно пытаясь пересчитать все-то морщины на нем, то принималась мять ткань, то перебирала жемчуга, то вновь возвращалась к лицу.

Её голос сделался высок, и в нем то и дело проскальзывали истеричные ноты.

А еще она категорически не желала отпускать от себя сына. И Джер, рвавшийся на стены, смирился. Нет, если бы она требовала, если бы пыталась запретить, он бы поступил по-своему. Но она лишь смотрела, с откровенным ужасом, с тем, от которого белеют губы, и шевелила этими побелевшими губами, не произнося ни слова.

И Джер вздохнул.

Сказал:

– Спать пора. Всем. Завтра будет день, тогда и решим.