Кветка кивнула и поднесла руку к призрачному абрису.

— И меня не волнует, если закончу я, как Ратимир, — сказала она.

Но тайные проклятия не коснулись ее. Мраморная плита скользнула в сторону, и Махьяр шагнул в проем.

— Требуется мужество, чтобы сознаться в своих преступлениях, — обратился жрец к Кветке. — Только признавшись в том, что мы сделали, мы можем попытаться стать лучше.

Она коротко улыбнулась ему, и Махьяр переступил порог.

Помещение оказалось в точности таким, как нижнее: пустое, с винтовой лестницей, оканчивающейся мраморной дверью. Липкие мурашки побежали по спине Махьяра. Он начал подозревать, что магия распространяется тут не только на двери и их загадки.

Вошедший Венцеслав подтвердил его худшие подозрения.

— Это невозможно, — выдохнул он и опустил факел, демонстрируя отметины в пыли. — Такие же следы, как в комнате ниже!

— Полагаю, что их же можно найти в каждой, — мрачно заметил Махьяр. — Эти следы оставил Зорграш, когда искал здешних обитателей.

— Это невозможно, — повторил Венцеслав.

— Тем не менее это так. — Махьяр огляделся. — Потолки высотой двадцать футов, полы толщиной пять футов. Это уже четвертый уровень. Над нами может быть только крыша. — Он показал на мраморную дверь. — Но я подозреваю, что когда мы откроем ее, то обнаружим нечто совсем иное.

Кветка вошла в комнату. Рукава ее были влажны — она вытирала слезы.

— Думаешь, цитадель каким-то образом растет?

Махьяр кивнул:

— Так же, как росла гора, пока рассвет не разрушил чары. Не стану делать вид, что понимаю, как такое возможно. Возможно, Гаевик сумел бы объяснить. Мне ясно одно: эти комнаты — проявление темного и могущественного колдовства. — Он опять указал на дверь. — Загадка для каждого из нас. Если не ошибаюсь, эта откроет нам что-нибудь о тебе, капитан Венцеслав.

Венцеслав расправил плечи и вызывающе уставился на дверь:

— Что бы от меня ни потребовали, я приму вызов!

— Посмотрим. — Махьяр двинулся вверх по лестнице, жестом позвав за собой остальных. — Кветка, переведи стих, и увидим, что за чудовище наш Венцеслав.

Кветка изучала резьбу на двери, а Венцеслав наблюдал за Кветкой. Он уже знал, в каком величайшем позоре ему придется признаться. Понимая, что сделанное им ничуть не лучше того, что сотворили остальные. Даже если не принимать во внимание инстинктивное отвращение к трупоедам, чем кладбищенский каннибализм Зорграша хуже его собственного греха? По крайней мере, от преступления склепорожденного пострадали уже мертвые. А от преступления Венцеслава — живые.

— «Жадный до действий, да сам из задир. Гибнет команда, а где ж командир? Кто я?» — Прочитав надпись, Кветка повернулась к Венцеславу. Махьяр тоже.

— Меня только что назначили капитаном, — начал Венцеслав. Он решил, что сохранить хоть каплю уважения к себе можно лишь незамедлительным признанием. — Ну и я, скажем так, жаждал проявить себя. Я возглавил патруль Гробовой стражи, и мы углубились в развалины в поисках укромных местечек, где могут прятаться ночные охотники, бродящие по Восточному Долу. Я понимал, что увел патруль слишком далеко от поселения, но был так самонадеян, так самоуверен, что уводил своих людей все дальше. Мы нашли логово — катакомбы под усадьбой. И, по моему приказу, попытались зачистить склепы. Неупокоенные оказались слишком сильны для нас. Они убили моих солдат, одного за другим. А я спрятался в гробу, чтобы спастись. И лежал там, слушая, как вокруг умирают мои люди. Выжил только я. Когда я вернулся, меня чествовали за храбрость. — Он шагнул к двери, на которой уже светилась призрачная ладонь. — До сего дня я никогда и никому не рассказывал, что случилось на самом деле.

Венцеслав закрыл глаза, на миг вернувшись в те катакомбы. В ушах его звенели крики солдат. Если бы он был достоин звания командира, он никогда бы не повел их туда. Если бы он был героем, он бы погиб вместе с ними.

Венцеслав хлопнул ладонью по светящемуся пятну. И почувствовал, как в пальцы вползает могильный холод. Потом дверь открылась. А он разлепил веки. И сразу увидел, что комната по ту сторону — другая. Там горел свет — бледный, тусклый, но все-таки свет.

— Тут что-то есть, — сказал он Кветке и Махьяру и, не дожидаясь ответа, двинулся вперед. После признания он чувствовал, что должен доказать, что теперь он храбрее, чем был в прошлом. Что он уже не тот командир, который способен бросить тех, идет за ним.

Комната за дверью походила на другие разве что размерами. Вдоль стен стояли высокие канделябры, причем каждый был увенчан прозрачным шаром, внутри которого мерцал бледный свет. Венцеславу показалось, что кто-то запер в этих шарах блуждающие огни.

На полу расстилался богатый ковер с густым пышным ворсом, хотя цвета его и поблекли. Драпирующая потолок ткань ниспадала вниз длинными полотнищами, перехваченными кое-где вмурованными в стены кольцами. Занавеси были тонки и прозрачны, скорее искажая, нежели пряча то, что находилось за ними. Прищурившись, Венцеслав заметил что-то вроде помоста. Он направился туда, отводя полотнища, чувствуя, как они скользят по его лицу. Ощущение неприятно напоминало о затянутых паутиной катакомбах.

— Венцеслав, подожди, — окликнул его Махьяр. Но капитан остался глух к просьбе жреца. Он должен был доказать свою отвагу и вернуть их уважение. Иначе как он сможет командовать?

Наконец Венцеслав добрался до помоста, сделанного, как и арочный проем у входа в цитадель, из блестящего обсидиана. Тринадцать ступеней поднимались от пола к платформе. Капитан разглядел наверху что-то вроде большой чаши из слоновой кости и огромное, похожее на трон кресло, высеченное из розового хрусталя. На троне восседала фигура, задрапированная с ног до головы в черное. Струящееся платье с многослойными юбками, отороченными кружевом, облегало сухощавое тело, лицо скрывалось под густой вуалью.