Но худо-бедно разобрались кто есть кто.

Хуан после “революции” был вынужден срочно уехать из Аргентины — за свои двадцать девять лет он успел насолить правым так, что они потребовали его голову уже у правительства Боливии. И в случае задержки с выдачей грозили расправится самостоятельно. Неудивительно, учитывая послужной список Хуана из десятка громких акций, о которых он сдержанно рассказал. В голове у него, конечно, традиционная для латиноамериканцев каша из воззрений Боливара, Мао и Троцкого. Но парень, по всему, упертый и хорошо владеющий оружием.

Габриэль, больше помалкивал, но по некоторым репликам Вася решил, что имеет дело с коммунистом. Во всяком случае, его участие в Партизанском корпусе Народной армии Испании и потом диверсии против нацистских торговых кораблей в портах Латинской Америки наводили на такие же мысли. Ровесник доктора, парагваец, на родине заочно приговоренный к смерти, тоже опасался за свою безопасность при военном режиме в Боливии. Он и жил-то фактически на нелегальном положении последние два года, а тут выпала возможность перебраться подальше от властей.

Доктора можно было считать кем-то вроде анархо-синдикалиста, автомеханик представлял левонациональный фланг сторонников свергнутого президента Пас Эстенсоро — в общем, весь левый спектр Боливии в наличии. Идею о создании партизанской республики или, как они предпочли ее наименовать, “Зоны Освобождения”, сразу не отвергли, но полезли в такие дебри аргументации и теории, что Вася был вынужден поставить вопрос ребром:

— Я уезжаю завтра на рассвете, если успею починить шланг. Кто хочет, может ехать со мной, в горах места хватит на всех. Непременное условие — вы подчиняетесь мне беспрекословно.

Хуан зыркнул огненным глазом, а Габриэль, скорее, принял это с удовлетворением. Ньико же просто встал из-за стола и, вернувшись через пятнадцать минут, доложил, что поменял шланг и погрузил “кое-что” в Васин пикапчик. Он же рассказал, где в Кочабамбе можно купить приемник и батарейки к нему. Его и отрядили покупать, прямо с утра — инициатива имеет инициатора.

Загрузив пикап мешками с барахлишком и едой (небогатые пациенты доктора частенько тащили в качестве оплаты вещи и продукты) и дождавшись Ньико с увесистой коробкой батарей и транзистором “Дженерал Электрик”, Вася, Хуан и Габриэль тронулись в путь.

Усадив Хосе за руль, касик предпочел забраться в кузов вместе с парагвайцем в надежде разговорить и узнать его поближе. И не пожалел о том, что пришлось трястись на жестких досках, придерживая мешки от падения.

В одиннадцать лет Габриэля из Парагвая отправили к родственниками в Буэнос-Айрес — при расстреле демонстрации погиб его отец, мать не могла прокормить всю семью. Там он познакомился с аргентинскими комсомольцами и через несколько лет оказался в Испании. Служил в Партизанском корпусе, ходил в рейды за линию фронта, в 1939 ускользнул от интернирования и плена, вернулся в Аргентину, где восстановил старые связи. С 1940 года минировал нацистские корабли и грузы, после войны переехал в Парагвай и участвовал сперва в подпольной борьбе, а после переворота Стресснера — в партизанских действиях, но после разгула репрессий был вынужден бежать.

Рассказывал Габриэль скупо, избегая подробностей, но все это отлично билось с теми книжками, которые Вася читал еще в Москве и с каждым словом Габриэля нарастало чувство давнего знакомства с этим человеком — будто из Анд протянулась ниточка в почти уже позабытый мир на у Никитских ворот. Когда Габриэль в очередной раз замолк, Вася, пользуясь тем, что пикап тащился по относительно ровной дороге и оттого не ревел двигателем, тихо спросил собеседника:

— Коминтерн?

— Ого, парень, какие ты слова знаешь! Может, ты еще знаешь, кто такой Сталин?

— Хенералисимо Хосе Сталин? Хефе да ла Уньон Советика?

— Однако! — собеседник был явно ошарашен и попытался скрыть свое состояние, поправляя и без того хорошо стоявший мешок.

“Угу, а если я тебе скажу, что знаю, кто такой Хосе Ротти[ii]?” — подумал по этому поводу Вася, но вслух ничего не сказал, потому что Вася был очень благоразумный.

— Габриэль, вы были связаны с СССР?

— СССР нас предал. Сперва в сорок третьем, когда распустили Коминтерн. Но там хоть была веская причина, отношения с союзниками. А потом в пятьдесят шестом, когда Jrushchov, — парагваец не смог точно выговорить сложную русскую фамилию, — выступил против Сталина. Большой раскол вызвал, многие вообще отошли от дел. Трудно стало работать, вот я и ушел в партизаны.

— А с кем вы там воевали? С армией?

— Не поверишь, в первую очередь с Guion Rojo.

— С Красным Стягом???

Сюрреалистический мир Латинской Америки и тут преподнес сюрприз — главным противником левых и коммунистов, чьим символом издавна считалось красное знамя, стала в Парагвае ультраправая партия “Колорадо”, с самого основания в XIX веке использовавшая красный стяг, да еще с пятиконечной звездой. Правда, не золотой, а белой.

Стрелковую подготовку Хуан в целом одобрил, но внес некоторые акценты, особенно в части сборки-разборки — как и во всяком деле, тут существовали хитрые приемы, которые надо просто знать. Срок выхода из-за доподготовки сдвинулся, но в конце концов в поход на наркомафию выступило пять человек — дед забраковал Римака и Пумасинку, но последний так рвался поквитаться, что Вася дрогнул. Габриэля же Вася не рискнул брать из-за возраста. Вооружились “спрингфилдами” и даже потащили с собой “льюис”. Брать МГ-43 (то самое “кое-что” от Ньико) не стали, хотя очень хотелось, но — другой патрон.