— Нет. Поведение Синицына также внушает мне подозрения. Хотя я и не могу ничего конкретного вам сказать. Просто интуиция. По-моему, до конца верным первоначальной идее остался только Капитонов.

— Что ж, спасибо за информацию. Надеюсь, она мне поможет, — сказала я и направилась к выходу.

Я уже взялась за ручку двери, когда Ищенко остановил меня:

— Постойте. Я забыл сказать вам еще вот о чем… Относительно доли в пакете акций… В случае смерти любого члена правления его доля переходит к ближайшим родственникам. Например, если что-то не дай бог произойдет с Капитоновым, его акции перейдут в собственность Ольги.

— Спасибо, вы мне очень помогли.

Ищенко проводил меня задумчивым взглядом.

«Странный все-таки человек этот Ищенко. В нем, я бы сказала, редкое сочетание страсти и сдержанности одновременно. И эта преданность Капитонову…»

«Ну и компания», — в очередной раз сказала я себе…

6 + 33 + 17.

«У нее были склонности ко всему доброму. Увы».

Да уж, к доброму. Порешила двух своих друзей и, когда не удалось убрать третьего, устранила сообщника… А может быть, я не полностью во всем разобралась? Только время может дать точный ответ на этот вопрос.

Лучи весеннего солнца прорвались сквозь жалюзи кабинета Капитонова, и он с удовольствием подставил им свое лицо. Он наслаждался теплом, которое всем нам дарила весна. Весна — это всегда предчувствие чего-то хорошего и радостного, предвестница неких перемен. В человеке вообще заложена подсознательная вера в перемены к лучшему, в какой бы отвратительной ситуации он ни находился. Это можно было бы назвать любовью к жизни.

А хозяин кабинета, Виктор Капитонов, жить любил, и со стороны могло показаться, что жизнь ему давалась и дается удивительно легко. Президент банка, лицо фирмы, душа компании… И он, наверное, тоже связывает с этой весной какие-то надежды на перемены к лучшему. Если у него такие надежды есть, то мне предстояло их сейчас разрушить. От этого мне стало как-то неуютно. Я даже слегка занервничала, но затем, собравшись с мыслями, осторожно начала свой рассказ. Я просто излагала факты, как бы предлагая делать выводы самому Капитонову. По мере моего рассказа лицо Капитонова последовательно менялось. Словно барометр, который сначала показывал великую сушь и ясную погоду, а в конце моего рассказа уже предсказывал потоп и ненастье. Капитонов то сидел, как статуя, то вставал и начинал нервно ходить с чашкой кофе в руках. В конце концов я словно услышала звон разбитого стекла в душе президента банка. У него что-то внутри оборвалось. На самом деле это разбилась чашка с кофе, которую Капитонов не удержал в руках. Коричневая жидкость разливалась по гладкой поверхности стола, но президент не замечал этого. Он глядел на меня во все глаза.

Негативная информация обрушилась на него такой лавиной, что в этот момент он даже не мог адекватно все осознать. Да, это начало черной полосы в его жизни. Вернее, еще более черной, чем он мог представить себе до этого. Убиты два его друга, но сейчас он узнал о крушении того, что считал совершенно незыблемым, того, на что он мог опереться.

Наконец я сделала паузу, предполагая, что он возьмет себя в руки. Капитонов справился с эмоциями и мрачно проронил:

— Так. Мне все ясно. Я все понял, — и вялым движением руки нажал кнопку вызова секретарши. Когда та вошла, Капитонов почти ласково, с мольбой, попросил ее привести стол в первоначальный вид. Что, однако, делают с людьми невзгоды — насколько я помню, во время первой нашей встречи президент отдавал приказания, не глядя на подчиненных.

Секретарша ушла, и я сказала:

— Предупреждаю вас, что я не имею права утаивать новые обстоятельства по делу от официальных органов. Я рискую своей лицензией.

— Я попросил бы вас подождать некоторое время. Сделайте это лично для меня.

— У вас есть два дня, Виктор Михайлович. Не больше, — твердо сказала я. — Только не наделайте глупостей. Советую вам в интересах дела не раскрывать содержания наших бесед никому. В конечном счете все тонкости выяснит милиция. Возможно, всплывут еще некоторые факты, ускользнувшие от меня.

— Да. Хорошо. Вы можете идти. Спасибо. Да. Я понял. Два дня, — короткими фразами, как будто из другого мира, вещал Капитонов, уставившись в гладкую, только что вытертую секретаршей поверхность рабочего стола.

Я вышла из кабинета, постояла в приемной. Секретарша была напугана. Она, наверное, никогда не видела шефа в таком состоянии. А может быть, она просто испугалась за судьбу банка, судьбу структуры, в которой занимала свое место. Ах, женщины, как они любят стабильность! К сожалению, жизнь не всегда благоволит к естественным женским желаниям…

Спускаясь по лестнице, я встретилась с Синицыным. Он молча кивнул мне и пошел в направлении кабинета Капитонова. «Главное, не натворили бы чего в запале», — забеспокоилась я, но почему-то решила не вмешиваться.

Через два дня я, как и обещала Капитонову, отправилась в милицию и изложила капитану Колпакову в письменной форме результаты своего расследования. Я попросила капитана разрешить мне присутствовать на некоторых допросах, которые будут проводиться в рамках дальнейшего расследования. Колпаков покочевряжился, но потом согласился. Информация, выданная мной милиции, играла ключевую роль.

События после посещения мной капитана Колпакова не заставили себя ждать. Как подозреваемая в совершении заказа на убийство двух человек, покушении на третьего и убийстве своего сообщника, была арестована Ольга Капитонова. С санкции прокурора были произведены обыски в квартирах и гаражах Капитонова и Синицына. У Синицына не нашли ничего подозрительного, обыск у Капитонова также ничего не дал, кроме подтверждения выясненных мною фактов из биографии Ольги. Осмотр же вишневой «девятки» Ольги оправдал ожидания милиции сверх меры. Под задним сиденьем автомобиля был найден пистолет Макарова, из которого, как показали результаты баллистической экспертизы, были произведены выстрелы в Бородулина. Это была серьезная улика.