— Где Килл? — кричит Джереми, но Гарет уже ушел.

— Кошмар. — Бормочу я, наполовину в сознании, наполовину нет. — Это просто кошмар. Это может быть только кошмар.

— Ищешь меня? — Киллиан появляется на вершине лестницы, наклоняет голову набок, сузив глаза на меня. — Ты действительно стреляла в Крейтона?

Мое бормотание обрывается, и я ошарашенно смотрю на него. Мог ли Киллиан также быть в моем кошмаре?

— Как ты узнала так быстро? — спрашивает Джереми.

— Глиндон только что звонила мне, плакала, потому что ее кузен скоро умрет. Я не очень люблю, когда кто-то заставляет моего маленького кролика плакать, Анника.

— Я не плакала. — Я неистово трясу головой. — Это всего лишь кошмар. Джера бы зарезали, и это тоже был кошмар.

Мой брат испустил длинный вздох.

— Она не в себе. Ты пойдешь и усилишь безопасность. Я позабочусь о ней и присоединюсь к тебе.

— Я в порядке. В полном порядке, и это был всего лишь кошмар.

Джереми практически тащит меня вверх по лестнице и в мою комнату. Комната, в которую Крейтон пришел в ту первую ночь.

Ночь, после которой мы стали близки.

Ночь, когда я узнала его по выражению глаз только потому, что он был Богом. Моим Богом. И я все равно потянулась к нему.

Я знала, что это запрещено, но я коснулась этого Бога, и теперь меня за это наказывают.

— Анника... Анника? Анника!

Я выхожу из оцепенения от резкого голоса брата, и кошмар, который отказывается заканчиваться, возвращается в реальность.

Джереми хватает меня за плечи, его глаза ищут меня.

— С тобой все хорошо?

Мой взгляд переходит на кровь на его футболке. Она не такая красная, как та лужа, но все равно. Я прикасаюсь к ней своей грязной рукой, мои пальцы сжимаются и разжимаются.

— Это тоже кошмар. У тебя нет крови, Джер.

Он морщится, а затем убирает мою руку.

— Я выживу. Я не думаю, что он действительно хотел причинить мне боль.

Из моего горла вырывается всхлип, когда реальность обрушивается на меня во всех ярких красных красках.

— Он... он не хотел? — мой голос ломается, когда влага пропитывает мои щеки и шею.

Джер качает головой.

— Тогда... тогда... тогда почему... почему я нажала на курок? Скажи мне, Джер! Если я не собиралась спасать тебя, если я не должна была этого делать, почему я нажала на курок?

— Потому что он хотел этого, Аннушка. — Голос Джереми смягчается, а голос моего брата никогда не смягчается. — Он выглядел так, будто ему больно и он решил увидеть, как все это... закончится.

— Нет... — всхлипываю я, ударяясь о грудь брата. — Ах... ах... Это... больно. Почему это больно? А... сделай так, чтобы перестало болеть. Там было много крови, Джер. Что если он...? Что если... Что...

Слово вяжет и душит меня, отказываясь быть произнесенным вслух.

Мой брат прижимает меня к своей груди своей здоровой рукой, и я плачу.

Я просто плачу и плачу, пока мне не кажется, что у меня не осталось слез. Пока я не думаю, что потеряю сознание от боли, которая разрывает мою грудь. Образ красного и его бледного лица преследует меня.

Лицо, к которому, возможно, никогда не вернется жизнь, потому что я покончила с ней. Своими собственными руками, я, блядь, покончила с ним.

Когда мои слезы превращаются в икоту, Джер ведет меня в ванную, за руку, как когда я была маленькой, упала и испачкалась.

Он включает кран и терпеливо оттирает мои руки от крови.

Трёт.

И трёт.

И снова трёт.

Все красное смывается в канализацию в призрачной симфонии малинового цвета на фоне белого. Но следы остаются под моими ногтями, цепляются за мои пальцы, отказываясь исчезать.

Затем Джереми моет мне лицо и расчесывает пальцами мои спутанные, грязные волосы. Закончив, он ведет меня обратно в мою комнату.

Я безжизненна, наполовину живу, наполовину мертва. Я не протестую, когда он усаживает меня на изножье кровати и приносит мою аптечку.

Он начинает промывать порезы на моих пальцах, на ладонях.

Я касаюсь его плеча, и слезы, которых, как я думала, уже нет, собираются на моих веках и текут по щеке.

Мой голос звучит слишком хрипло, слишком грубо.

— Он ударил тебя ножом... Я думала... я думала, что он собирается убить тебя... Я не могла... я не могла позволить ему сделать это. Я не могла потерять тебя. Я не думала, когда нажимала на курок. Почему я попала ему в грудь? Я пыталась промахнуться, но было слишком поздно. Слишком поздно.