Удар настолько неожиданный, что я кончаю в длинном потоке... святое дерьмо.

Мои глаза расширяются. Пожалуйста, не говорите мне, что я описалась.

Крейтон приходит в ярость от влаги, которая льется из меня, и всаживает в меня со звериной силой.

Я закрываю глаза и гонюсь за своим оргазмом, раскачивая бедрами и подстраиваясь под его ритм.

Он кончает глубоко внутри меня с рычанием:

— Моя.

Но, похоже, он еще не закончил. После того, как он выходит, он покрывает мою задницу и бедра своей спермой, как будто он пометил меня для всеобщего обозрения. Когда он наконец отпускает мой затылок, я не поворачиваюсь, а остаюсь в том же положении. На самом деле, мне хочется, чтобы мир открылся и проглотить меня.

— Анника?

Я зарываюсь лицом в диван, мой голос звучит приглушенно.

— Оставь меня в покое.

— Посмотри на меня.

Я качаю головой на диване, пытаясь игнорировать процесс того, как мое сердце сжимается и умирает.

— Я не буду повторяться в другой раз. Посмотри на меня.

Я медленно делаю это, стыд и слезы застилают глаза.

— Неужели ты не можешь просто оставить меня в покое и что бы я приняла тот факт, что я описалась?

Он хмурится.

— О чем ты говоришь?

— Только что, когда ты... Дай мне минутку. — Медленная улыбка приподнимает его губы, и он выглядит так великолепно, что мне хочется дать ему пощечину.

— Чему ты улыбаешься?

— Ты не писала, ты кончила, и это было самое горячее, что я когда-либо видел.

Мои щеки пылают.

— О.

Услышав, как он назвал меня самой горячей штучкой, которую он когда-либо видел, я хочу сделать это снова и снова. Но, возможно, это происходит только при сильном оргазме.

Когда он поднимает меня на руки, из меня вырывается слабый вздох.

— А теперь давай примем душ, чтобы я мог снова тебя трахнуть.

— Но мне так больно.

— Но не твоей киске.

Я выпускаю длинный вдох, когда его большие шаги преодолевают все расстояние до лестницы. Несмотря на мирный момент, что-то все еще беспокоит меня.

— Я серьезно, Крейтон. Я не останусь.

Его челюсть сжимается, но вскоре он меняет черты лица.

— Я сумею убедить тебя в обратном.

Мое тело прижимается к его телу.

— Я тоже думала, что смогу это сделать, с тех пор, как мы приехали сюда. Я думала, что смогу убедить тебя оставить прошлое в прошлом, но это невозможно, не так ли? Разве мы оба не обманываем себя в этот момент?

— Заткнись.

Это одно слово. Всего одно слово, но в нем столько силы, что я дрожу в его объятиях.

— Пожалуйста...

Я прижимаюсь к его щеке, целую его висок, его неземные глаза, его прямой нос, полные губы, все, что только может найти мой рот.

— Пожалуйста, отпусти свою обиду, Крейтон. Сделай это для себя. Отпусти того маленького ребенка и перестань быть в ловушке прошлого.

Он ничего не говорит, даже не замечает меня, и мне хочется плакать. Потому что я знаю, просто знаю, что мне не удалось его переубедить, и теперь мы просто идем по пути саморазрушения.

— Я ненавижу тебя прямо сейчас, — бормочу я.

— Мне плевать.

— Я бы хотела никогда не любить тебя. Хотела бы я повернуть время вспять и не влюбляться в тебя.

На его губах играет жестокая ухмылка.

— Но ты не можешь. Ты любишь меня, Анника. Ты никогда не переставала этого делать.

— Это может быть правдой, но я найду способ прекратить.

Я позволила своим рукам упасть на колени.

— Я никогда не полюблю мужчину, который хочет навредить моей семье.

Крейтон

Анника закрылась от меня с тех пор, как я трахал ее на диване. С моей рукой вокруг ее затылка и моим членом, разрывающим ее задницу.

Это было два дня назад.

Два дня постоянного молчания и поникших плеч.

С тех пор она не произнесла ни одного предложения, и лучшее, что я получал, это односложные ответы.

Она не бегала со мной по пляжу.

Даже не занималась своим священным балетом. Не притрагивалась к еде, пока я не заставлял ее есть. Молчаливое обращение.

Но это совсем другое, чем когда я молчал. Это было частью моего характера, но то, что Анника решила практиковать, не имеет ничего общего с ее личностью.

Никто бы не обвинил такого раздражающе веселого человека, как она, в молчаливости, но именно такой она была последние пару дней.

Она медленно, но верно падает в темный туннель, в который я не могу попасть.

Вздохи стали ее фирменным языком, а потерянный взгляд — ее стандартным выражением лица.

Каждый раз, когда я пыталась поговорить с ней, она отворачивала лицо в другую сторону. Когда я угрожал наказать ее, она говорила мне: