— Я испугалась… — Закрываю глаза, чтобы не видеть презрительного взгляда Турчина — невыносимого, слишком тяжёлого, слишком безнадёжного.

— А я не испугался?! — Пирс снова начинает раскачиваться. — Я, мать твою, не испугался?! — орёт Турчин всё громче.

Я понимаю, что обязана извиниться. Но, чёрт, как же тяжело признавать свою вину!

— Почему ты не настоял на своём? Почему все поверили мне, а не тебе?

— Может, потому, что вас было двое, а я один?

— Прости! — Я наконец произношу главное, но открывать глаза не спешу.

— Так не пойдёт! — Чувствую, что Турчин совсем близко. Его дыхание, тяжёлое и шумное, так и царапает слух. — Посмотри на меня, Тася! В лицо мне скажи, как ненавидишь! Ну же, давай! — Он срывается на крик.

Послушно распахиваю глаза и тут же натыкаюсь на испепеляющий взгляд изумрудных глаз Турчина. Позабыв об опасности, делаю шаг назад — так сильно меня пугает парень, которому я своими руками сломала всю жизнь. Пятками ощущаю край деревяшки, за которым плещется бездна, и почти не дышу.

— Прости, — пытаюсь извиниться, хоть и понимаю, что слова ничего не изменят. — Прости меня, — повторяю снова и снова, но вот незадача: легче не становится ни мне, ни Ару.

— Отойди от неё, Турчин! — Мои тщетные попытки искупить вину прерывает яростный баритон Савицкого, доносящийся с берега. Я тут же по привычке закрываю лицо руками и едва не падаю, потеряв равновесие.

— О! Долго соображал! — голосит Турчин, подхватывая меня за предплечья в самый последний момент. — Теперь вся троица в сборе! Жаль, не зима, правда?

— Тася, с тобой всё в порядке? — кричит Гера и, судя по голосу, подходит ближе.

— Да! — восклицаю, подглядывая за Савицким сквозь пальцы — Уходи! — умоляю, предчувствуя беду.

— О! — Турчин с силой оттаскивает меня от края пирса и наконец отпускает. — А я, похоже, многое пропустил!

Арик оборачивается к Савицкому и, позабыв обо мне, идёт навстречу бывшему другу.

— Какая трепетная забота! И давно? — ехидно напевает по пути.

И чем дальше от меня отходит Ар, тем сильнее начинает трясти Савицкого.

Я, Турчин, глубина — три главных триггера Геры прямо сейчас в шаге от него.

— Арик, не надо! Прошу! — слёзно кричу в спину парня. — Гера не виноват! Это всё я!

— О-го-го! — чешет затылок Турчин, с кривой ухмылкой поглядывая то на меня, то на Геру. — Вот и разгадка, да?

— Заткнись! — шипит Савицкий, едва контролируя свое непослушное сознание.

— Эй, мелкая! — Турчин совершенно не обращает внимания на приступ Геры, а быть может, тот ему только в радость. — Это что получается? Я своими руками тебя под местного психа положил? А ты, Герыч, не расскажешь по старой дружбе, как уломал эту козочку? А то я и так и сяк к ней, а она всё нос воротит!

— Не надо! — Прикрываю лицо рукавом свитера, а сама подбегаю к Турчину и дёргаю его на себя: лишь бы остановился, лишь бы отвернулся от Савицкого. — Гера, уходи! Я умоляю тебя! Уходи!

— Говори! — рычит Савицкий, словно ему заживо ломают кости, и пристально смотрит на Ара.

— А что тут говорить? — ржёт Турчин, замерев посередине пирса, ровно в том месте, где много лет назад я упала на чёртов лёд. — Ты подумал, что тебя, психа, полюбить можно? Ни черта подобного! Тасенька просто отрабатывала бабки.

— Не слушай его!

— Сначала на твоей голой заднице она искала бабочку, потом разнюхивала информацию о корявом шраме. Ну а заключительным аккордом стало её прозрение. Что ж, Тасенька, твоя взяла! Ты свободна, Лапина! Твой долг отработан!

— Ты всё вспомнила? — дрожащим голосом обращается ко мне Гера.

— Да! — Простое слово, но оно ножом полосует по сердцу. Гере становится не на шутку плохо. Ещё немного, и его вчерашний срыв покажется нам всем лёгкой разминкой.

— Арик, пожалуйста, хватит! — Я снова пытаюсь достучаться до Турчина. — Разве ты не видишь, как ему плохо? Хочешь отомстить — бей в меня! Это я тогда солгала!

— А знаешь, Тася, ты, пожалуй, права, — смачно выплёвывает слова Турчин, продолжая наслаждаться страданиями Геры. — Тебе было шесть. Всего шесть. А этот ублюдок был моим лучшим другом! И он промолчал! Что ж, вот бумеранг и вернулся!

Турчин разворачивается ко мне слишком резко и неожиданно. Не успеваю опомниться, как он спускает с моих плеч тёплый свитер и туго завязывает его на моей груди, практически полностью обездвиживая руки. Но самое страшное — он открывает взору Геры моё лицо, отчего Савицкому становится в разы хуже.