— И что, никто не прибежал на крики?

— Никто. Вы забываете, что я жила на отшибе.

— Гера открыл тебе дверь ванной? — осторожно интересуется психолог.

— Нет. — Я снова возвращаюсь мыслями в тот день, ставший началом нашего конца. — Я просидела в его спальне до вечера, но Савицкий не вышел.

— Вы говорили?

— Очень мало. Гера тогда долго молчал, я тоже. Понимала, что действую на него, как красная тряпка на разъярённого быка. Его срыв что-то сломал тогда в нас обоих. Не знаю. Наверно, мы просто очень быстро добежали до финиша. Нашего финиша.

Июль

Дом Мещерякова

Уже несколько часов мы сидим по разные стороны двери, максимально близко и в то же время невозможно далеко. Между нами — кусок деревяшки и мучительная тишина. Я не совру, если скажу, что слышу, как бешено бьётся сердце Геры, как нестерпимо громко вопит его душа. Я хочу помочь— ему, нам, себе. Растворить чёртову боль в любви. Вернуть на место улыбки и наши нежные поцелуи. Но что-то внутри — наверно, отравленная ещё Турчиным интуиция — настырно шепчет, что мы обречены.

За окном начинает смеркаться. Моё любимое время суток. Ещё вчера я бы сгорала от предвкушения скорой встречи с Герой, но сейчас понимаю: отныне темнота бессильна. Тело ноет от неизменной позы, в горле пересохло от беспрерывных слёз, голова гудит, мысли спутаны. Но самое страшное — от них не сбежать. Некуда.

Чувствую, как веки наливаются свинцом, а измученное сознание порывается спрятаться в мире грёз. Глупое! С недавних пор сны — моё проклятие, мой главный страх!

Мы с Герой словно поменялись местами: его кошмары рядом со мной канули в Лету, зато мои сны оживают наяву. Не проходит ночи, чтобы я не вспоминала прошлое, с каждым новым сновидением всё ближе подбираясь к эпицентру боли.

— Поговори со мной! — тихо прошу, упираясь лбом в бездушную деревяшку. Я до дрожи боюсь закрыть глаза. Чувствую, что проснусь другим человеком, и только Гере под силу удержать меня на краю пропасти. Правда, Савицкий не спешит протягивать мне руку.

— Прости меня! — спустя вечность произносит он.

Голос Геры дрожащий, обречённый. Таким голосом не клянутся в любви — им прощаются навсегда!

Судорожно зажмуриваюсь: лучше сон и обрывки воспоминаний, лишь бы вместе, рядом, навеки!

— Я только и умею, что разрушать тебя, Тая! — Шёпот Савицкого пронзает меня насквозь. Я снова начинаю дрожать — от слёз, от боли, от понимания, что Гера прав.

— Открой! Пожалуйста! Впусти меня!

Крепче прижимаюсь к бездушной двери. Мне нужно быть ближе. Я хочу к моему Гере.

— Мы справимся, слышишь? — С размаху ударяю кулаком в дверь. С какой-то невыносимой горечью вспоминаю, как ещё вчера тонула в безграничном счастье, и отказываюсь верить, что оно было всего лишь иллюзией.

— Я больной ублюдок, Тая! — никак не облегчает моих страданий Савицкий. Я слышу его дыхание, вязну в любимом голосе, как в непроходимом болоте, чувствую даже через дверь родное тепло. — Я неизлечим, и однажды ты это поймёшь! И я боюсь, что будет поздно!

— Мы найдём выход, слышишь? — Голос мой дребезжит надорванной струной. Я так хочу достучаться до Геры, но всё напрасно.

— Я люблю тебя, Савицкий! — вою в замочную скважину, не в силах признать, что это конец.

— Это не любовь, Тая! — бьёт он словами в самое сердце. — Это болезнь!

— Плевать! — В агонии дёргаю ручку двери. — Ты не можешь меня бросить! Не имеешь права! «Мы» — навсегда!

— Тая… — слышу надтреснутый от боли голос Савицкого и никак не могу понять, зачем он всё разрушает.

— Не бросай меня, Гера! Мы найдём лучших врачей! Станем чуточку ответственнее! Я больше никогда не позволю тебе заснуть рядом! Хочешь — перекрашу волосы, полностью изменю внешность! Только не бросай меня!

— Я тебя не бросаю, Тая! — В ванной снова что-то разбивается о стену. — Я пытаюсь тебя спасти! — Утробный рык Савицкого лишает меня всякой надежды. — У тебя, Тая, ещё есть шанс, стать счастливой, но не рядом со мной! Уходи, пока не поздно! Вон!

— Я не уйду! — Размазывая рукавом слёзы по лицу, неистово кручу головой.— Не уйду! — повторяю чуть громче, чтобы наверняка, и упрямо ложусь у порога, поджимая коленки к груди. Нам просто нужно время! Я подожду!

— Не уйду, — едва шевелю пересохшими губами. — Мы найдём чёртов выход! — В беспамятстве прикрываю глаза. — Я люблю тебя, Гера! — повторяю, как молитву, а потом проваливаюсь в беспокойный сон.