Тут уже я бросил ироничный взгляд в сторону Марины. Та тут же зарделась. А ведь вечером я как честный человек приготовил проявитель.

Липневский задумался. Соколова между тем кидает на меня испепеляющие взгляды. Не нравится Мариночке, что я бразды управления так лихо перетянул на себя. Так нечего сопли жевать! Наконец, завкафедрой вздыхает и выдает свой вердикт:

— Сережа, бери бразды правления в свои руки. Я напишу записку Романцеву и позвоню в музей. Соколова тебе поможет. Да, Марина?

Мариша надулась, но деваться ей некуда. Мужской авторитет всегда выше женского. Да и побоится она лезть супротив Романцева. Вбито еще в это поколение излишнее почтение к вышестоящим. Перестройка затем постарается тщательно переломать все связи между возрастами. Что позже аукнется нам лютым противостоянием постсоветского поколения и белоленточной молодежи.

— Андрей Викторович, тогда, может, пройдемся по схеме раскопа? Хотелось бы кое-что у вас уточнить.

— Давай!

Липневский сразу оживился и достал общую тетрадь. И в течение получаса мы увлеченно обсуждали предстоящее вскрытие могильного сруба. Это, конечно, нонсенс проводить его фактически без специалистов, но у нас попросту выхода нет. Виной тому неуёмность одного молодого товарища. К концу разговора мы, довольные слаженной работой, улыбались.

Марина куда-то ускакала, а я обратился к завкафедрой:

— Я вот что подумал, Андрей Викторович. Наверное, стоит в протокол записать, что руководили всем процессом все-таки вы? Я поговорю с ребятами, вряд ли они будут против.

Липневский понимает, что это я таким образом прикрываю его с Овсянниковым задницу и понимающе кивает.

— Спасибо, Сережа, — затем он делает знак, чтобы я подвинулся поближе. — Ты вот что мне, друг ситный, скажи. Что такое между тобой и Мариной происходит?

— Дружба, мир, жвачка!

Мои честные глаза не производят на преподавателя никакого впечатления. Он уже успел насмотреться на мои выкрутасы за первый курс.

— Ну-ну. Ты бы не мог найти амуры где-нибудь на стороне? О тебе и так слухи по институту разные ходят.

— Да все нормально, Андрей Викторович. Это не то, о чем вы подумали.

Вот тут я не вру ни разу.

— Ты куда сейчас?

На улице снова мелкий, противный дождик. Добираться до меня отсюда неудобно: или ждать редко ходящую автобус «Шестерку» или топать пару кварталов до троллейбуса. Хотя можно взять такси.

— У меня все с собой.

И взгляд такой независимый. Нет, наглости Соловьевой все-таки не занимать. А намек попросту жирный!

— Марин, я же понял зачем тебе наши товарищеские встречи. По-твоему, это нормально?

Даже сквозь загар по её лицу пробегает краска. Не совсем, значит, конченый экземпляр. Внезапно я привлекаю девушку к себе, нагло переводя руку с поясницы на задницу.

— Ты что! Кругом люди!

Ну да, на пустынной августовской дождливой улице.

— Поехали, вон и такси едет. Будем считать, что я тебя простил. В конце концов, мы оба получаем профит.

Не знаю, правильно ли поняла меня Марина, но больше никогда эту тему не поднимала. Вот такие мы циники. Наверное, пора и мне принять подобную позицию. Так жить проще. А жить придется.

Интересно, с каких это пор колбаса лежит просто так на прилавке? Уже нарезанная с указанным на упаковке весом и ценой. Или я что-то со всей этой археологической суматохой пропустил? Архангельску дали Ленинградское снабжение? Нет, не кооперативная, цена обычная — два сорок. И вид товарный — колбаса Докторская! Беру кусок в полкило и кладу в корзинку. Теперь надо заскочить в хлебный отдел. Дома шаром покати! По пути попадается Марина, тащившая с деловым видом наполненную доверху корзину.

Она скептически посматривает в сторону моей — «Какие вы, мужики, все нехозяйственные!» и тащит меня к кассе. Свекла, картофель, сметана, соленая селедка, печенье, мука, яйца и сливочный маргарин. Я решительно пресекаю её попытки заплатить за продукты. Все-таки идем в гости ко мне.

«Хм. Как бы походом в гости я этот процесс не назвал».

— Соришь деньгами, Караджич?

— Имею право! Заработал.

— Ну-ну!

Под маской безразличия она прячет свою неловкость. Ведь сама напросилась в постель к мужику. И обоим понятно, чем мы позже будем заниматься. Вот для этого, по её мнению, меня и следует сначала хорошенько покормить. А я что? Я не против! Какое-то внезапно чувство облегчения накатило. Как будто освободился от гнета правил, которые сам себе и сформулировал. Ну если не получается жить «правильно», тогда, наверное, и незачем? Есть цели, есть возможности. Все остальное напускное. Мы в этом мире для более высоких задач. Так что сопутствующим грузиться не будем! Спровадил грехи к черту и успокоился. За них я уже ответил смертью.

— Еще остались оладушки?

— На кухне посмотри.

Вставать совершенно лень. Приятная усталость разлилась во всех членах тела. Такая бывает после хорошей гормональной встряски организма. Мариша также здорово расслаблена, лежит, укрывшись под простыней. Она отчего-то в некоторой степени стесняется своего обнаженного тела. Мне становится любопытно:

— Ты как?

— Хорошо! — девушка улыбается. — Говорили, что это приятно, но я не думала, что до такой степени!