Лабораторный корпус возвышался прямо над нами. Мы всё-таки промахнулись на несколько десятков метров. Но, возможно, это было и к лучшему.

— Цорн — эндокринолог и гомеопат! — сказал Петр Петрович. — Это его лаборатория, вот — три окна светятся. Небось, возится со своими чертовыми порошочками и декоктами!

–

Ума крупинку взял Зевес

И в море опустил с небес!

Всё море тщательно взболтал...

Оттуда каплю взял!

И из нея малейший атом

Вложил в мозги гомеопатам!

— процитировал я стишок из одной аркаимской газетенки.

Инженер сначала недоуменно пялился на меня, а потом захихикал, вытер выступившие от смеха слезы грязной ладонью, извлек из кармана своей огромной сумки одну из склянок, плотно заткнутую пробкой, и сказал:

— Вот! Разбейте окно и киньте это туда!

— И всё взлетит на воздух?

— И всех внутри покинет сознание!

— Так вы...

— Я синтезировал газ в первый месяц, но на кой черт мне говорить об этом тюремщикам? Мне ведь так хорошо работалось!

— А мадам Ламоль?

— О-о-о-о, когда она поймет, что я мог в считанные секунды изменить расклад, а вместо этого спокойно продолжал эксперименты и в душе потешался — она просто взбесится, вот увидите! Ха, ха, каково ей было целовать вонючего Цорна? Ха! Эндкринолог, а душится одеколоном, как арелатская потаскуха — не смог вылечить свой смрадный запах!

Я шикнул на него, перевесил винтовку на спину, рядом закрепил гвоздодер — он, кажется, приносил мне удачу — и снова пополз — к особняку. Мы вылезли из-под земли за внешним периметром охраны, а здешние сторожа, судя по доносившимся голосам, болтавшим на имперском, сгрудились у крыльца и курили. Анархисты, что с них взять! Интересно, кто-то из тевтонов сумел выбраться из той каморки, или они там торчат до сих пор? А если да — то почему не подняли тревогу по всему острову?

Так или иначе — ночная тьма и безалаберность охраны позволили мне подобраться к самой стене. Я старался держаться в тени, чтобы свет из трёх горящих окон первого этажа не выдал мое местоположение. За окном слышался разговор: женщина истерила, мужчина уговаривал. Говорили по-арелатски, я ничерта не понимал в этом картавом наречии. Наконец хлопнула дверь — по всей видимости, женщина вышла. А мужчина проговорил на лаймиш, с сильным сипангским акцентом:

— Лэтс уорк нау! Факин айлэнд, факин слут, факин Вассер!

Я приподнялся и глянул внутрь. Человек в костюме песочного цвета ходил туда и сюда по довольно большому светлому помещению и отдергивал простыни, которые закрывали собой прозекторские столы. Проклятье! На двух из них были закреплены... Нет, это не были троглодиты, но и людьми их назвать было сложно! Кожаные прочные ремни и ошейники фиксировали два огромных мускулистых тела — мышцы определенно были гипертрофированными, головы смотрелись непропорционально маленькими, и к тому же в затылочную их часть вели трубки и шланги навроде тех, которые я видел в подземелье у эмиссара Новодворского.

Наконец хозяин кабинета повернулся ко мне лицом. Крепкий мужчина лет пятидесяти с лицом, подходящим типичному лайму: продолговатым, краснощеким, с крупным носом и выдающимся подбородком. Тонкие сжатые губы придавали ему надменный вид, короткие волосы с виднеющейся лысиной были гладко зачесаны назад.

Он вырвал из петлицы пиджака совершенно неуместную здесь гвоздику, бросил ее на пол и принялся топтать ногами. Я приготовил склянку. Дождавшись, когда Цорн — если это всё-таки был он — успокоится и примется открывать шкафчики и готовить препараты, я подобрался к другому окну, потом — к следующему... Нужно было разбивать стекло, а это совершенно точно привлекло бы охрану!

Пьянков-Питкевич корчил рожи из-за кустов, поторапливая меня. Он тоже слышал женский голос, и, наверное, подумал, что это мадам Ламоль! А, черт бы всё это побрал, сколько кретинства было уже сделано мной после похищения — осторожничать сейчас было бы настоящим лицемерием. Вытянув из-за спины ломик, встал слева от окна, размахнулся — и ударил изо всех сил.

Раздался оглушительный звон, и я, не дожидаясь окончания дождя из осколков, швырнул внутрь склянку, тут же задержал дыхание и рванул, аки сайгак, навстречу спасительной тьме в кустах.

— ААААААА!!! — раздался леденящий душу крик, и по лаборатории заметались огромные тени, всё грохотало и ломалось, слышались вопли, которые, однако, быстро стихли, а звуки разрушения переместились вглубь здания.

— Это что же — чудовища Франкенштейна? — прошептал мне в самое ухо Пьянков-Питкевич.

— Я бы скорее предположил — некие продукты научного творчества Цорна... А может — коллектива авторов, — я пребывал в состоянии, весьма близком к прострации, и потому не отреагировал сразу. Но потом сообразил: — Погодите, но какого черта на них так подействовал ваш паралитический газ?