– потому, что Макс Орлов не имеет медицинской степени,

– потому, что он известен своей эксцентричностью,

– потому, что дистиллят можно без труда изготовить из совершенно доступных материалов, потому, что технологический процесс можно воспроизвести, а доход будет весьма небольшим,

– потому, что нельзя было бы скрыть значительное открытие. Но главным образом потому, что существование такого метода лечения потрясло бы всю Большую Машину со всеми ее многочисленными составными частями; и "Этиколоссус", и фармацевтов, и врачей, и клиники, и фирмы, снабжающие клиники, и дома для "хроников", и всех их наследников, присных, сторонников и союзников.

А я ухожу.

Я подаю в отставку с большой радостью - и не потому, что потерпел неудачу со своим замыслом, а потому, что Орлов и его работа, и его образ жизни значительнее любого бизнеса, карьеры или престижа, к которым я никоим образом не хочу быть причастным.

Вы назовете меня отщепенцем, но я буду продолжать лечить, буду делать то, чему меня учили, и на руках у меня будет не больше грязи, чем бывает от прополки грядки баклажан. И вы никогда не сможете обвинить меня во врачебной ошибке потому, что я вас раскусил.

Документы, подписанные Орловым, вам не помогут, поскольку существует Орлов, существует дистиллят и существую я. Именно поэтому люди станут поправляться и будут, платить за излечение тем, что смогут собирать урожаи помидоров или рубить лес.

И подумайте еще об одном: раз есть Орлов, и тем более, раз есть и Орлов, и я, то впереди предстоит еще много всякого - различных новых веществ, методов и идей.

Но Вы обо всем этом и слышать больше не хотите. И не можете, не правда ли? Алберт Верити, д-р мед.

Дитя эфира

Конечно, подобная история могла приключиться только с "Морской раковиной". Было бы странно, если бы это произошло с каким-то другим моим творением. Сколько раз я ее переделывал!.. Сначала так назывался рассказ, но мне его возвратили. Я переписал его в повесть, затем в роман; потом в коротенькую миниатюру. От отчаяния я сотворил из "Морской раковины" совсем уж позорную эстрадную шутку из трех предложений - и все попусту: продать произведение с таким названием никак не удавалось, хоть ты тресни! Как извращенец, я испытывал постыдное удовольствие от постоянного общения с моим фетишем, а редакторы со временем настолько, к нему привыкли, что возвращали рукопись, едва пробежав глазами название. Скопившимися письмами-отказами можно было обклеить все стены моего нового дома (который еще предстояло приобрести на вырученный гонорар).

Теперь вы представляете, что я испытал, когда "Морскую раковину", наконец, купили. Это было как удар, как смерть близкого человека. Я вдруг почувствовал, что не переживу ухода самого дорогого для меня творения.

На сей раз под тем же названием значилась телепьеса, хотя изменения в первоначальный текст рассказа были внесены сугубо косметические. По сути, это была все та же незабвенная "Морская раковина". Знаете, такая мягкая, окрашенная в пастельные тона лирическая история двух юных любящих существ; повзрослев, они еще трижды встречались, каждый раз передавая Друг другу раковину, как символ любви... В общем, сюжет как сюжет, черт с ним; самым сильным моментом были диалоги. Тоже такие все из себя мягкие, ненавязчивые, в пастельных тонах. Очень милые, наивные и безыскусные - и совершенно нетоварного вида...

Однако на них-то и клюнул молодой рецензент "Объединенного телевидения". Корпорации как раз требовалось что-то в этом духе, нечто мягкое и ненавязчивое "художественное", как они это понимали. Не слишком серьезное, не динамичное, а, наоборот, слегка расслабляющее. Главным для компании была не моя пьеса, а техническая новинка, которой предполагалось ошарашить телезрителей: "полихромное изображение". Иначе говоря, - цвет. А у меня все было как раз такое мягкое, пастельное...
– ну, вы понимаете?

И вот настал заветный вечер. Откинувшись в стареньком кресле, которое и антикварным-то назвать нельзя, скорее "ископаемым", - я уставился на экран, где мое изрядно застывшее в развитии дитя смотрелось вполне недурно. Признаться, я ожидал худшего. Они не ошиблись, выбрав именно "Морскую раковину" для демонстрации новой техники: программа шла час, достаточно времени и для демонстрации цветозаписи, и для рекламы ведущей парфюмерной фирмы, купившей экранное время.

Первая половина пьесы мне просто понравилась, и я расслабился, получив удар иод дых после окончания второго акта, в первую рекламную паузу. Они были предусмотрены в контракте, и я не ждал ничего предосудительного. То, что я увидел, выбило меня из колен.

Представьте! Молодая элегантная пара беседует в изысканном театральном фойе. Она: "Вам понравилась пьеса, мистер Робинсон?". Он: "От нее воняет. Как и от вас, дорогая".

Вот так, не больше не меньше. Как и многие телезрители, я мало обращаю внимание на рекламу, но тут аж в кресле подскочил. Какое они имеют право так обращаться с моей пьесой, мало ей досталось до того?

Однако девушка на экране, казалось, ничуть не смутилась и с очаровательной улыбкой ответила: "Вполне с вами согласна". И тут он внимательно так оглядывает ее, принюхивается и спрашивает: "Что это за духи?". Она: "Donx Reves" от Бербсло. Как вам?". Он: "Вы слышали, что я сказал о пьесе".