Потом побегал. Дальше только бормотал невнятно, а в конце ещё рыкнул: помни, никому ни слова. И все.

— Очень хорошо, — похвалил Бежан. — И ты тоже помни: никому ни слова. Будешь опознавать их из укрытия, а показания дашь потом, когда они сядут, — И я буду свидетелем? — забеспокоился парнишка.

— Будешь.

— Так они же меня замочат!

— Им бы пришлось мочить десятка полтора людей, слишком много возни. Ты же не единственный свидетель. А кроме того, тех, кто уже все сказал, не убивают: выгоды-то никакой.

Парнишка немного успокоился и выполз из автобуса через дыру.

— Ну вот, Иза Брант отпадает, а Дарко сказал правду, — сделал вывод Роберт Гурский, выслушав рассказ начальника. — Он ведь тоже этого паренька с удочками заметил, а парень из головы ничего не выдумал, а то бы давно уже книжки детективные писал.

— Неясно только, с кем же он разговаривал по мобильному... — размышлял Бежан. — Надо ещё кое-что проверить, и можем брать обоих.

— Очная ставка?

— Да ты что, какая там очная ставка?

Фото всем покажем...

Каким-то чудом мне удалось наспех просмотреть труд по фотографии.

Одну из фотографий я уже видела, Доминик хвастал ею в последние недели нашего знакомства. Куница и двое крохотных детенышей сидят в развилке старого дерева. Я ещё тогда подумала, что на месте куницы я бы боялась, что мои детки упадут, но куница, судя по выражению её физиономии, таких опасений не испытывала. Доминик не захотел дать мне экземпляр, хотя я его очень просила, так зверушки меня восхитили.

А теперь во всей книге под фотографиями значилось другое имя. Доминик подписывал свои работы сокращением «Доми», а здесь было написано «Гамар». Похоже на самую обычную фамилию. Если бы не куница, я могла бы подумать, что этот Гамар работает в идентичном стиле, — ничего особенного, многие друг другу подражают. Но в данном случае просто напрашивалось слово «плагиат».

Я готова была голову дать на отсечение, что все предыдущие шедевры Доминика тоже сделал Гамар.

И текст, хотя и весьма интересный, посвященный секретам фотографии, был здесь вовсе ни при чем.

Разумеется, о корректуре я и думать не смела — на меня снова насела родня.

Я вежливо спросила майора, могу ли я поехать в Краков, где у нас на всю неделю зарезервирована гостиница. Была у меня тихая надежда, что он запретит и тогда за деньги дяди Филиппа я пошлю с ними кого-нибудь еще. Или Рысек подсунет своего приятеля, или Лукаш. Однако, к удивлению и расстройству, у майора не нашлось ни малейших возражений.

В Кракове царили тишина и покой — если, конечно, не считать, что в одну ночь на улицах отмечали очередной дембель; в другую — в гостинице ночевала группа норвежских школьников, больше напоминавших стадо бешеных бизонов; в третью ночь случилась шумная свадьба, до утра гулявшая в гостиничном ресторане; в четвертую по коридорам носились полицейские, с кровожадными криками гоняясь за гостиничными воришками. Я в ту ночь едва не скончалась от ужаса, решив, что воришки — тетка Иза с дядей Филиппом, вернувшиеся из казино.

С другой стороны, ничего страшного с нами в Кракове не произошло.

На следующий день после возвращения из Кракова я встретилась с Лукашем в ночном баре недалеко от моего дома. Я вовсе не собиралась рассказывать ему о плагиате Доминика. Надоел мне этот Доминик хуже горькой редьки, да и я в свете всей этой правды о нем казалась просто оглушающей дурой. Но сведения полезли из меня сами собой.

— Одни и те же приемы? — заинтересовался Лукаш, когда я наперекор самой себе все-таки поделилась открытием. — Какие, например?

— Зеркальное отражение, — неохотно отвечала я. — Доминик обожал снимать отражения: в зеркале, в оконном стекле, в воде, в какой-нибудь гладкой поверхности. Животное, растение, предмет — в общем, любой объект сразу в двух ракурсах.

— А люди?

— Что — люди?

— Людей он тоже так снимал? Натурщиц.

Или актрис.., впрочем, неважно, какого пола.

Много есть таких, которые хотели бы увидеть себя с двух сторон одновременно.

Вопрос Лукаша настолько меня поразил, что я прекратила размешивать соломинкой «Джек Дэниэлс». Виски в стакане было кот наплакал, в основном лед и вода, — я все же намеревалась вернуться домой.

— А знаешь — нет. Интересно... Он никогда не фотографировал людей, я только сейчас сообразила.

Лукаш критически скривился.

— Я бы удивился, будь иначе. Человек обычно замечает, кто его фотографирует. В отличие от зверушек или растении, не говоря уже о предметах.

— Так и есть! — с запоздалым озарением воскликнула я. — Перед тобой первая идиотка столетия! Ну почему не заметила раньше?

— Этот Доминик, наверное, был чертовски сильной личностью.

— Не знаю. Наверное. А этот Гамар.., неужели он добровольно работал на него негром?