Две недели прошло, а это все так же, мать вашу, больно!

Кровь – кислота. Пульс – выстрелы. Сердце – бомба.

Последняя детонирует каждые два часа. Именно столько длятся мои медикаментозные провалы в сон.

Я добираюсь до того этапа выживания, который требует отсечь всех. Мне больно видеть людей. Мне перед ними стыдно. И мне все еще пиздец как страшно.

Домашний арест – спасение.

Не ходить среди людей. Не прятать глаза. Не искать ее взглядом.

И все же… Соня вдруг сама мне пишет.

Сонечка Солнышко: Я успокоилась и поняла, что не могу так отпустить. Чтобы поставить точку, мне нужно с тобой проститься.

Проститься… Она желает разыграть последний мой страх. А я ведь запрещал ей все это время даже долбаное «пока» говорить.

«Не прощайся, ок? Мне не нравится прощаться… С тобой не нравится, понимаешь? Не хочу. Мы же увидимся завтра?»

Больше, значит, не увидимся.

Все понятно. Правильно. Разумно.

Но, блядь… Меня топит жаром паники, которая, по сути, крайне близка к истерике.

Перед нашим общим первым поцелуем я написал ей: «Приходи в подсолнухи за поцелуем…».

Так чувствовал тогда… И к последнему подхожу тоже исключительно по зову сердца. А так как оно разорвано в мясо, то и формулировка значимая.

Александр Георгиев: Хочешь проститься? Приходи за смертельным поцелуем.

Это конец. Я готов. Я принимаю.

Любовь – зависимость.

Самая жгучая. Самая непреодолимая. И самая, мать вашу, убийственная.

Едва Соня входит в квартиру, которую я считал когда-то нашим общим домом, с трудом подавляю крик ужаса. Ведь все мои страхи полчищем монстров в ряд выстраиваются. Месиво надвигается адское. Выживших не останется.

Глаза выжигает. Ведь видеть Соню – такая мука. Сердце обо всех своих расколах и ранах забывает. Принимается накачивать мое изнуренное тело жизнью. Я хватаю ртом воздух. Беззвучно и пока еще всухую рыдаю. Это последний приступ любви, и он, мать вашу, кроет по мощности все предыдущие.

Я понимаю, что мои губы кривятся и дрожат. Я, блядь, кто бы представлял, в настоящей истерике. Все еще без слез, но это не умаляет факта. Я скоро упаду замертво от всех тех чувств, что сотрясают мой организм.

Откидываю голову назад в надежде, что этот трюк позволит захватить, наконец, достаточное количество кислорода. Но нет… Судороги не прекращаются. Легкие горят. Тело секут розги.

ОНА здесь… Здесь… Рядом… ОНА…

Естественно, что слов между нами нет. Я физически не в состоянии. А Соня… Она молча подходит. Позволяет мне опустить руки ей на талию.

С губ срывается первый стон. Я их облизываю и чувствую, наконец, соль. Лицо горячее и влажное. Просто прикосновения к Солнцу, как и раньше, не сравнятся ни с каким другим контактом – меня охватывает пламя.

Ничего не изменилось.

И вдруг… В точке наивысшего отчаяния ко мне приходит иллюзия, которая, стирая весь тот кошмар, что я видел собственными глазами, дарит охренительно пьянящую и вместе с тем одуряюще ужасающую уверенность, будто ОНА не могла меня предать.

Боль слишком сильная. Страхи бросаются в атаку.

Я пытаюсь фокусироваться на Сонином лице, но внутри сразу столько эмоций, что я не могу на ногах устоять. Качнувшись назад, утаскиваю ее за собой. С хриплым влажным вздохом ударяюсь спиной в стену. Начинаю съезжать вниз, пока не приземляюсь на задницу. Соня между моих ног на колени опускается.

Вдох-выдох. Напополам.

Глаза в глаза. Напролом.

И выскальзывают новые слезы, которые я отчетливо ощущаю. Они заливают и жгут мое лицо, как яд. Сонины рыдания же… Это не истерика, которую я ожидал. Так плачут иконы. Скорбно и с какой-то завораживающей мистичностью.

Я был в церкви.

Первый раз, когда Соня пропала. Храм попался на глаза, пока прочесывал наш район. Зашел от безысходности и поразился тому, как там тихо. Казалось, что в какой-то другой мир попал. На аудиенцию к самому Богу. Но он мне не помог.

И все же я пошел туда второй раз. После двух своих смертей.

– Почему?.. – выталкиваю я, захлебываясь слезами. – Почему, блядь, ты это сделала?! А?!

Соня сжимает губы, прикрывает глаза и словно бы сердито мотает головой.

– Я бы то же хотела спросить у тебя… Почему? Как ты мог?!

Самоедство и без того – регулярный процесс. А с ее стремлением призвать меня к ответу все ткани за миг воспаляются до сепсиса.

– Мне жаль… – сиплю я и давлюсь гортанными рыдающими звуками. – Мне так, сука, жаль…