Чем дальше мы уходили от плантации, тем больше всяких предметов роскоши летело в траву и заросли, а я только усмехался, глядя на душевные метания очередного буканьера, решающего, оставить эту фарфоровую статуэтку в мешке, или выбросить, чтобы идти стало чуть полегче.

Горящую плантацию, испускающую клубы чёрного дыма, мы наконец-то оставили позади, хотя запах дыма ещё долго нас преследовал. Перед тем, как уйти, мы с наслаждением пиромана подожгли вообще всё, что могло гореть, чтобы это место больше никогда не возродилось снова. Я понимал, что это была не первая, не последняя и не единственная плантация на острове, и что рабство здесь будет процветать ещё несколько веков, но по отношению конкретно к этой плантации — это было личное. Словно бы я исполнил то, что должен был исполнить, и теперь в моей душе царило спокойствие и уверенность, что всё будет хорошо.

Рябой Жак снова шёл впереди, показывая дорогу, и мы снова поднимались в горы, поросшие диким виноградом и акациями. По его словам, через пару дней, когда мы перейдём через горы, то окажемся на испанской стороне, и там нужно будет оставаться начеку, ибо буканьеров испанцы не любят. Настолько, что предпочитают убивать на месте, но мне это тогда казалось преувеличенными слухами.

— Брехня, как по мне, — произнёс я.

Французы посмотрели на меня как на дурака. Эмильен и Жак даже выступили единым фронтом, заодно, чего я раньше не видел.

— Ты что?! Собаками травят, отряды конные высылают! Только кого заметят, так сразу же! — перебивая друг друга, сказали они.

Я, конечно, порой недооценивал жестокость местных порядков, но всё равно в это верилось слабовато.

— Этим подонкам смелости не хватает выйти как мужчины, один на один! Либо выслеживают ночью, в часы отдыха, либо выходят толпой, десятками конных на одного! — вскинулся Эмильен. — Мы для них поголовно разбойники!

— Мы и есть разбойники, — хмыкнул я.

— И что теперь, нас надо на костре сжечь? Или в Кастилию на рудники? — всё больше распалялся он.

— Я историю слыхал, — вдруг произнёс Робер. — Буканьер один, со слугой своим, на испанской стороне охотился. Его выследили.

Он выдержал драматическую паузу, явно ожидая, когда кто-нибудь спросит его, что было дальше.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Жак.

— Испанцев была дюжина конных, а они вдвоём, на своих двоих. Догнали их быстро, но буканьер не растерялся, шляпу свою снял, насыпал её полную пороху и свинца, и на землю положил перед собой. Слуга встал с ним спина к спине и то же самое сделал.

— Зачем это? — хмыкнул Шон.

— Испанцы их окружили, копьями тычут, говорят, мол, сразу не сдашься — четвертуем обоих. Но буканьер сдаваться не стал, говорит, мол, ща пальну и все тут на воздух взлетим. Пороху у него достаточно было. Первого, говорит, кто сунется — пристрелю, а потом будь что будет.

— И дальше что? — спросил я.

— Ничего, — пожал плечами Робер.

— Ничего?! — переспросил я.

— Не-а, — протянул Робер. — Покружили вокруг него, погарцевали и уехали восвояси.

— Офигительная история... — тихо буркнул я.

— Я это к тому, что они в плен брать не станут, — пояснил Робер. — И мы их в плен не берём обычно.

— Хороший испанец — мёртвый испанец, — хохотнул Жак.

Я эту поговорку слыхал про пиратов, а не про испанцев, но возражать не стал. В конце концов, пираты это мы, а умирать нам не хотелось.

Так мы шли через горы и джунгли, оставляя за собой след из выброшенного фарфора, шёлка и серебра, почти как Гензель и Гретель, вот только шли мы не в пряничный домик, а на испанскую сторону острова. Впрочем, нас там тоже поджидали опасности. И судя по рассказам буканьеров, испанцы вполне могли соперничать со злой ведьмой в своей подлости и злобности, хотя я по-прежнему в это верил слабо.

Мне вдруг подумалось, что негры, которых я отправил в бухту Сосуа, которая, по словам Рябого, тоже находилась на испанской стороне, так никуда и не придут, а будут пойманы испанцами, насильно крещены и снова обращены в рабство. Но в то же время это будет для них неплохой проверкой способностей, ведь если Адула и его команда успешно доберутся через вражескую территорию на нужное место, то и воины из них получатся отличные. О том, что мы сами можем и не добраться до нужной бухты, я даже и не думал.

Мы перевалили через какой-то горный кряж, со склонов которого далеко на севере виднелась манящая полоска синего моря, и Рябой объявил, что мы на испанской стороне. И как я понял, отсюда уже начинались обжитые места. Французская сторона Испаньолы считалась дикой и заброшенной.

Теперь идти пришлось гораздо медленнее, петляя по джунглям и горам, обходя местные деревни, поселения, фермы и плантации десятой дорогой. Охотиться тоже перестали, чтобы не привлекать выстрелами лишнего внимания, и теперь питались запасами вяленого мяса и тем, что утащили из усадьбы.