— Это не то, что ты говорил прошлой ночью.

Сквозь мои зубы вырывается шипение.

— Похоже, ты не можешь выбросить из головы прошлую ночь.

Пригвоздив меня стальным взглядом, она не отвечает. Я поворачиваю голову в сторону кабинки для исповеди. Провожу подушечкой большого пальца по ее мягкой щеке.

— Это то, в чем ты так отчаянно хочешь признаться? Что мне было так приятно смотреть, как ты трахаешь себя пальцами прошлой ночью? — я усиливаю хватку, подавляя стон, когда ее дыхание касается моей руки, горячее и твердое. — Или что ты становишься мокрой при мысли о том, что это повторится?

Тишина заполняет пространство между нами, душит меня приторно-сладким напряжением.

— И то, и другое, — наконец шепчет она.

Темнота облизывает стенки моего желудка. Я вдыхаю, выдыхаю. Перевожу взгляд поверх головы Авроры, потому что, если я увижу муку в этих больших гребаных глазах, я пойму, что сойду с ума. Я больше не тот парень. Я не Порочный Висконти. Он заперт в коробке где-то на задворках моего мозга, но теперь я слышу, как он колотит по крышке, отчаянно пытаясь выбраться.

Предложение срывается с моих губ, покрытое хриплым вожделением, прежде чем я успеваю его остановить.

— Знаешь, есть альтернатива раскаянию.

Наши взгляды встречаются. Ее нежный и невинный, мой темный и испорченный.

— Какая? — хрипло спрашивает она.

Но по тому, как быстро поднимается и опускается ее грудь, я понимаю, что она уже знает.

— Искупление.

искупление.

Одно слово, но оно звучит так чертовски громко, эхом отражаясь от потолков и заставляя мои уши гореть.

Сквозь полуприкрытые веки я смотрю на Анджело и сглатываю. Ни на секунду я не могу убедить себя в том, что у меня неверное представление. Ни когда я вижу бурю, бушующую в его глазах, ни когда линия его челюсти заостряется, когда он сжимает ее.

Он делает шаг вперед. Я делаю один назад. Это забавляет его, он поджимает губы и заставляет взгляд сиять черным и блестящим, как разлитая нефть.

Наконец-то я обретаю дар речи, хотя он и не такой храбрый, как я надеялась.

— Ты имеешь в виду…?

Он делает паузу и приподнимает бровь. Мои щеки пылают. Он ждет, когда я это скажу. Но я не могу. Эта идея настолько непристойна, что я физически не могу высказать ее вслух.

— Ты имеешь в виду то, о чем я думаю?

— Я не экстрасенс, Аврора. Как ты думаешь, что я имею в виду?

Я стискиваю зубы, раздраженная тем, как сильно ему это нравится. Что ж, я не доставлю ему такого удовольствия. Набрав полную грудь воздуха, я расправляю плечи и встречаюсь с ним взглядом.

— Отшлепать меня.

Его кадык дергается, но выражение лица остается нейтральным.

— Ещё одна золотая звезда для Рори.

Мои глаза закрываются при звуке моего настоящего имени. Это первый раз, когда он использует его, и я ненавижу, как от этого у меня под ложечкой становится тепло.

— Ну?

Мой взгляд возвращается к нему.

— Что ну? — я огрызаюсь в ответ. — Ты не можешь меня отшлепать. Господи, тебе даже не позволено прикасаться ко мне.

Но даже когда мои протесты срываются с губ, мое сердце начинает бешено колотиться, и новый пульс, которого я никогда раньше не чувствовала, пульсирует в моем клиторе. В каком-то болезненном, извращенном смысле эта идея возбуждает меня.

Он выглядит скучающим, как будто я слишком глупа, чтобы он мог со мной общаться.

— Я и не буду.

На долю секунды мое лицо искажается от замешательства, но затем, когда я понимаю, что он имеет в виду, моя кровь превращается в лед. Мой взгляд инстинктивно опускается к его поясу. Затем к выпуклости, натягивающей ткань под ней.

Святой ворон. Анджело Висконти хочет отшлепать меня своим ремнем, и у него встает при мысли об этом. У меня кружится голова, возможно, потому что я все время забываю дышать. Я поворачиваюсь, упираясь руками в алтарь, чтобы не упасть. Уставившись на глянцевую деревянную поверхность, я умоляю себя вернуть хоть какое-то самообладание.

Но я не могу думать. Сейчас я в бреду, опьяненная мыслью о том, что холодный ремень Анджело касается моей задницы. Почему, черт возьми, это меня так сильно заводит? Я уже чувствую, как влага собирается в ткани моих трусиков.

— Хорошо.

Я соглашаюсь прежде, чем мой мозг успевает это подтвердить. Как будто глубоко внутри моего существа есть инстинктивное побуждение, настолько отчаянное, что оно говорило от моего имени.

Жар касается моей спины, заставляя мои соски напрячься. Большие руки ложатся на алтарь по обе стороны от моих.