Пуля, которая должна была продырявить незваного гостя насквозь, лишь оцарапала ему щеку, а в следующее мгновение тяжелая фомка описала в воздухе стремительную дугу и с отчетливым хрустом опустилась на левый висок журналиста Кареева. Кареев выронил пистолет и молча повалился на вытертый, давно нуждавшийся в чистке ковер, устилавший пол. Он слабо шевельнулся, и Муха, все еще пребывавший в отключенном состоянии и видевший перед собой не узкоплечего журналиста, а бородатого душмана, чуть не пристрелившего его из-за угла в узкой, накаленной солнцем пыльной траншее, снова взмахнул фомкой. В отличие от Кареева, он прекрасно владел своим телом и не забыл, как следует вести себя во время рукопашного боя, так что фомка с точностью опустилась на то же место, куда пришелся первый удар. Муха ударил еще дважды и остановился только тогда, когда левая половина головы убитого журналиста потеряла форму, превратившись в размягченную кровавую массу.

Муха пришел в себя и выпрямился. Фомка с глухим звоном выпала из ослабевших пальцев. Убийца провел рукой в перчатке по лицу, оставив на нем кровавые полосы, не отрывая взгляда от того, что лежало у его ног. Он выполнил задание и остался в живых, обманув судьбу, которая там, в прихожей, подала ему знак.

«К черту, — подумал Муха, глядя на изуродованный труп, вокруг которого росла кровавая лужа. — Я не виноват. Я хотел с ним договориться, а он выстрелил в меня. Мне просто повезло, что я успел увернуться, иначе сейчас здесь лежал бы я, а не он. Он сам выбрал себе судьбу. Я просто хотел с ним договориться. Пусть пеняет на себя, волосатик хренов. Надо же, до чего додумался: стрелять в людей! Писатель сраный…»

Не соображая, что делает, он перешагнул через труп и подошел к письменному столу. Настольная лампа ярко освещала заправленный в машинку лист бумаги. Последние две или три строчки представляли собой бессмысленный частокол букв, и Муха бросил на труп полный ненависти взгляд через плечо: оказывается, этот гад отлично его слышал и готовился выстрелить, делая вид, что продолжает работать. Вот тебе и хлюпик!

Он машинально прочел все, что было написано на заправленном в машинку листке, и удивленно поднял брови: это было, черт подери, интересно. Похоже, что ему удалось выяснить причину, по которой Вареный заимел зуб на этого парня. То, что печатал здесь этот тип, было похлеще динамита, и осененный внезапной идеей Муха торопливо выдернул из-под валика исписанный лист. Поискав вокруг машинки, он сразу наткнулся на другие, уже готовые листы. Читать их не было времени, и он торопливо затолкал эту груду бумаги за пазуху, немилосердно сминая и комкая шуршащие страницы.

Испорченные черновики валялись по всему полу, и Муха подумал, что Кабану, если он сюда явится, вполне хватит и этого.

В пепельнице слева от машинки дымился забытый окурок. Муха взял его и добил в три глубоких затяжки.

Когда огонек добрался до фильтра, убийца с силой ввинтил окурок в переполненную пепельницу. То обстоятельство, что он докурил сигарету, которую минуту назад держал в зубах покойник, оставило его совершенно равнодушным. Тонкий слой окалины, наросший на душе за годы мирной жизни, осыпался и исчез, обнажив стальную сердцевину. Муха снова стал солдатом, который мог с шутками и прибаутками вскрывать консервные банки тем самым штык-ножом, которым пять минут назад зарезал человека, наспех вытерев лезвие о штанину убитого. В его левой руке все еще был зажат пистолет, а за пазухой лежало оружие пострашнее всего арсенала, которым располагала банда Вареного. Муха не собирался затевать войну с Вареным, но считал, что такой козырь ему не помешает.

На лестничной площадке с шумом открылись и снова закрылись двери лифта. Муха похолодел: это могла быть вызванная соседями милиция, встреча с которой совершенно не входила в его планы. Теперь он понимал, что чересчур увлекся своей ролью супермена: все-таки это были не афганские горы, а московская квартира Это там, в горах, стрельба была в порядке вещей, здесь же на нее смотрели по-другому.

Он быстро снял пистолет с предохранителя и передернул затвор. В следующее мгновение ему пришло в голову, что, если он станет отстреливаться и его все-таки возьмут, оказание сопротивления дорого ему обойдется. Он почувствовал, что снова теряется, не в силах принять решение: здесь все-таки было намного сложнее и опаснее, чем на войне.

Пока он колебался, не зная, что предпринять, входная дверь распахнулась, и в прихожей послышались шаги нескольких человек. Подсознание снова взяло контроль над телом, и Муха встал боком к двери, подняв пистолет на уровень глаз и твердой рукой направив его в дверной проем. Через мгновение после того, как он занял огневую позицию, на мушке возникла физиономия Кабана. Заглянув в пистолетный ствол, Кабан изменился в лице и юркнул назад, под прикрытие дверного косяка.

— Ты чего, братан? — донеслось оттуда. — Это же я, Кабан!

Муха опустил пистолет. Кабан и его люди вошли в комнату и начали торопливо, но тихо переворачивать ее вверх дном, выгребая и пряча в сумки все ценное, что удавалось найти. Добычи было совсем немного.

— Ты смотри, какой гад, — сказал Кабан, поддевая носком ковбойского сапога лежавший на ковре «ТТ». — Подготовился, значит. Это он стрелял?

— Он, — сказал Муха, ставя пистолет на предохранитель и убирая его в карман. — Щеку мне оцарапал, гад.

Бумагу соберите, там, по-моему, что-то про Вареного.

Кабан нагнулся, поднял с пола скомканный лист бумаги, расправил и пробежал глазами.

— Молоток, брателло, — сказал он Мухе. — Как это ты сообразил? Он, паскуда, пытался нас и после смерти заложить.

Муха неопределенно дернул плечом и полез в карман за сигаретами. Зажигалка по-прежнему не работала. Он осмотрелся и заметил на столе рядом с пепельницей зажигалку убитого, сделанную в форме пулеметной гильзы. Взяв зажигалку в руки, он с удивлением обнаружил, что гильза самая настоящая. По ободку донышка тянулась сделанная готическим шрифтом неразборчивая надпись и виднелась дата — 1940. Муха уважительно покачал головой, прикурил сигарету и опустил зажигалку в карман куртки.