Марат Иванович выслушал эту ленивую и одновременно раздраженную тираду с округлившимися от удивления глазами. Он явно не имел ни малейшего представления о том, кем на самом деле был его знакомый Владимир Эдгарович Коломиец.

— Какое благородство! — воскликнул Коломиец. — Ну а я обещаю, что живыми вы отсюда не выйдете. Вы оба, я ясно выразился? Вы, Забродов, разрушили мою жизнь, а этот старый негодяй вам помог. Для начала я сожгу вас живьем, а там посмотрим.

— Вы слишком много болтаете, — сказал Илларион. — Имейте в виду, что я умею терпеть боль. Это, конечно, будет очень больно, но, прежде чем я потеряю сознание, я успею до вас добраться. А тогда я вас уже не выпущу, даже не надейтесь.

Говоря, он шарил глазами по захламленному столу Пигулевского и наконец нашел то, что искал. Это был дешевый и, по мнению Иллариона, довольно безвкусный ножик для разрезания бумаги, выполненный в форме стилета с узким плоским лезвием из дрянного мягкого железа и оловянной, раскрашенной под бронзу рукояткой в форме обнаженной женской фигуры. Присутствие этой безвкусной поделки на рабочем столе антиквара Пигулевского всегда удивляло Иллариона и даже смешило. Ножик подарила Марату Ивановичу внучка, и он со старческой сентиментальностью держал его на виду, чем, по мнению Иллариона, наносил ощутимый вред своей репутации.

Забродов с самым непринужденным видом протянул руку и взял ножик. Хромированное лезвие гнулось, как алюминиевая проволока, и было начисто лишено упругости, а неудобная рукоятка казалась чересчур тяжелой. Эта безделушка ни в коем случае не могла считаться оружием, однако Коломиец насторожился.

— Немедленно бросьте нож! — почти взвизгнул он и торопливо поджег новый бумажный фитиль. — Сейчас же бросьте его на пол, пока я не бросил это в вас!

И он тряхнул пылающим бумажным жгутом.

— Черта с два, — сказал Илларион и принялся чистить ногти тупым кончиком ножа. — Давайте, поджигайте! Куда там, вы ведь еще не выговорились. Знаете, в чем главная беда таких, как вы? Вам непременно нужно произнести речь. Ни один маньяк не может без этого обойтись. Вы посмотрите любой американский триллер, там это все очень хорошо изображено.

— Я не маньяк, — выкрикнул Коломиец, — и здесь вам не кино! Какие еще триллеры! Бросайте нож, я сказал! Считаю до трех! Раз… два…

— Брось нож, Илларион, — попросил Марат Иванович. — Ты что, не видишь, он же не в себе! Он нас сейчас сожжет.

— Ну что вы, в самом деле! — с обидой воскликнул Забродов. — Что вы заладили: нож, нож… Какой это, к дьяволу, нож?

Он подбросил ножик в воздух, поймал за рукоятку, снова подбросил и опять поймал, на этот раз за лезвие.

— Этой штукой даже ребенок не поранится, — с раздражением продолжал он. — Я тебе говорил, Марат Иванович, заведи ты себе нормальный ножик! Сейчас бы хоть какой-то шанс был, а так…

— Бросьте нож! — потрясая пылающим бумажным жгутом, снова потребовал Коломиец.

От факела оторвался кусок горящей бумаги, плавно проплыл через весь кабинет и опустился Забродову на колени. Илларион осторожно перевел дыхание: в полете бумажка успела догореть, превратившись в невесомый лоскут хрупкого черного пепла.

— Да успокойтесь вы, — проворчал он, — не машите своим фейерверком! Смотрите, бросаю!

Нож был чертовски неудобным во всех отношениях; строго говоря, это вообще был не нож. Поэтому, бросив его, Илларион на всякий случай стремительно нырнул вперед, перекатился через плечо, присел на корточки и лишь после этого посмотрел на Коломийца.

Вид у Владимира Эдгаровича был довольно дикий. Сейчас он напоминал одну из своих сюрреалистических картин. Раскрашенная под бронзу оловянная рукоятка в виде обнаженной женской фигуры со скрещенными на груди руками, казалось, вырастала из его левой глазницы, как какая-то корявая ветка. Илларион метнул нож изо всех сил, и он, наверное, вошел бы глубже, но помешали закрученные спиралью короткие усики гарды. Тем не менее тупое лезвие из дрянного мягкого железа и без того наверняка проникло в мозг: в нем было добрых пятнадцать сантиметров длины.

Коломиец стоял еще целую секунду, глядя прямо перед собой уцелевшим глазом. Потом его колени мягко подломились, и он ничком повалился вперед, накрыв своим телом горящий фитиль. Он с глухим стуком ударился головой об пол, еще глубже вогнав в глазницу дурацкий ножик для разрезания бумаги. Его ноги пару раз конвульсивно содрогнулись, выбив по полу короткую неприятную дробь, и замерли пятками врозь.

Илларион медленно поднялся с корточек и полез в карман. Как ни странно, сигареты остались сухими. Из другого кармана он вынул зажигалку и, продолжая смотреть на Коломийца, со звонким щелчком откинул крышечку. Курить хотелось неимоверно, как после настоящего боя.