Дмитрий Платонович встал и постучал в дверь камеры.

— Ась? — сунулся в «волчок» Сенька Рябухин.

— Зайди, — велел Дмитрий Платонович.

Сенька вошёл, опасливо затворил дверь и вытянулся перед Якутовым, как перед командиром.

— У тебя есть револьвер? — спросил Дмитрий Платонович.

— Есть.

— Дай мне.

— Не положено арестантам… — обмирая, прошептал Сенька.

— Я не сбегу. От вас не сбежишь.

Сенька всё понял, и по его румяным щекам вдруг потекли слёзы.

— Помилуйте, Митрий Платоныч… — прошелестел он.

Дмитрий Платонович не обратил внимания на его мольбу.

Во мраке камеры трудно было что-либо разглядеть. Дмитрий Платонович провернул барабан нагана, проверяя патроны.

— Мою дочь зовут Катя, сообщи ей обо мне, — сухо попросил он Сеньку. — А Мясникову скажи, что я напал на тебя и отобрал оружие.

— Христом богом!.. — обречённо прорыдал Сенька. — На колени встану!..

Якутов присел на койку, неудобно развернул наган в ладони, положив большой палец на спусковой крючок, прижал ствол к сердцу и выстрелил.

После казни архиепископа большевики запретили в Перми колокольный звон, и Всехсвятская церковь была так же безмолвна, как чугунные кружевные кресты и надгробные каменные плиты. Вместо колокольного звона с пустого неба сыпалось чириканье птиц — кладбище привольно заросло берёзами и липами. Для Дмитрия Платоновича выкопали отдельную могилу на главной аллее, а других покойников увезли в телеге на окраину погоста — в общую яму возле оврага. Все шесть гробов заколотили ещё в тюрьме, пометив якутовский бумажным образком, пришпиленным на обойные гвоздики, но Катя не потребовала снять крышку. Она не хотела видеть отца мёртвым.

— Крепитесь, голубушка, — сказал ей Сергей Алексеевич Строл ьман.

Это ему Катя была обязана похоронами. Без вмешательства Строльмана тюремная команда зарыла бы Дмитрия Платоновича тайком и где попало.

Сергей Алексеевич утром пришёл в тюрьму на свидание с дочерью и от охраны услышал о смерти Якутова. Наряд красногвардейцев уже готовился вывезти телегу с мертвецами куда-нибудь за город. Строльман прорвался к начальнику тюрьмы и обрушил на него всю тяжесть генеральского гнева:

— Убили — так перед богом ответите, но похоронить надо по-человечески!

Сам же Сергей Алексеевич и отправился на квартиру к Якутову.

Вчера Катя ещё смогла убедить себя, что отца действительно арестовали — и это не бред, однако поверить в его гибель была уже не в силах. Умом она понимала, что чья-то бестрепетная воля перевернула её судьбу как песочные часы, и отныне в этих часах текла уже другая жизнь, но ошеломление отбило чувства. Катя тупо смотрела, как поп ходит вокруг гроба и бубнит, раскачивая в руке кадило, как красногвардейцы опускают гроб в яму, и всё казалось Кате скучным и обыденным, словно её пригласили в гости — а хозяев нет дома.

На похоронах присутствовали только Строльман, два незнакомых Кате речника из Речкома и какие-то старушки-побирушки, всегда обретающиеся при храмах. Сергей Алексеевич мягко приобнял Катю за плечи.

— У вас есть в Перми близкие люди, Катерина Дмитриевна? — спросил он. — Если нужно участие, мы с Еленой Александровной вас приютим.

— Благодарю, — бесцветно ответила Катя. — Мне… Мне, наверное, надо поехать в Сарапул, меня там примут… Или в Нижний… Там у папы семья.

— Я помогу вам. — Строльман взял её за локоть, словно она могла убежать.

Красногвардейцы закидали яму, охлопали лопатами земляную насыпь и полезли в телегу. Строльман перекрестился и мягко потянул Катю за собой. На боковом выходе с кладбища у калитки он замер и негромко позвал:

— Костик! Костик!

Из кустов выбрался молодой человек в тужурке путейского инженера.

— Это мой сын, — пояснил Строльман. — А это Катерина Дмитриевна.

Костя молча наклонил голову в знак сочувствия. Прошедшие полтора дня он прятался у Анисьи — кухарки Строльманов, и всё знал о сестре и Якутове.

— Костик, возьми Катеньку вместо Лёли, — сказал Сергей Алексеевич.

— Куда? — глухо спросила Катя.

— Костик пробирается в Самару к восставшим. Сарапул ему по пути.

— Честные люди должны подняться на борьбу с большевиками, — заявил Костя. — Преступления Советов ужасны. Россия не простит нам бездействия.

Среди воробьиного чириканья эти слова звучали странно и нелепо.

— Я вот принёс тебе, что собрали… — Сергей Алексеевич достал портмоне и вытащил деньги. — И мама от себя прислала… Это приданое Ленушкино… Ты уж постарайся сохранить его, Костик, но ежели нужда будет, не осудим.