Он ударился грудью о планширь, задыхаясь, вцепился в него, перекинул локти, заелозил ногами, пытаясь найти опору, — и понял, что за плечи его вдруг схватили тонкие руки сестры. Катя тащила Алёшку через фальшборт и рыдала, тащила и рыдала, а потом, перевалив к себе, обняла брата, стиснула его, такого горячего, живого, настоящего, и принялась неистово целовать.

— Мамедов, ты чудовище! — прошептала Ляля.

Голая, она уселась на Мамедова верхом и по-кошачьи запустила пальцы в густую шерсть у него на груди.

— Ты мой Юпитер, бык, а я твоя Европа… Только это я тебя похитила!

Мамедов не очень понял, о чём она говорит.

Уже два дня «Межень» стояла в Нижнем Новгороде у пирса, к которому в навигацию обычно был пришвартован дебаркадер общества «Волга». Из иллюминатора Мамедов видел каменную стенку Софроновского съезда с чугунной оградой поверху и строгой надписью внизу: «Чаль за кольца, решётку береги». Раскольников сутки напролёт пропадал в городе, команде «Межени» дали увольнение, и на борту находились только вахтенные, боцман и Ляля с матерью. Ляля явилась в каюту Мамедова сама и сама всё начала.

— Ты признаёшь, что я тебя победила? — тихо спросила она.

— Ты побэдыла, — согласился Мамедов. — Гдэ твой муж?

Фёдор Фёдорович всё-таки получил желанное назначение в Штаб военно-морских сил республики — поближе к начальству. Его вызвал контр-адмирал Альтфатер — командующий флотом. Но сначала Раскольников должен был уладить все дела флотилии, разделённой на Волжский и Камский отряды.

— Фёдор ненадолго вернётся в Сарапул. На твой промысел высадят десант из бойцов комдива Азина. Фёдор сейчас готовит новые канонерки.

Флагманскую канонерку Ляля назвала в честь Сени Рошаля, своего однокашника по Психоневрологическому институту. Сеня и познакомил её с Фёдором. Непримиримый большевик, Сеня погиб на румынском фронте. А Фёдор теперь будет поднимать адмиральский вымпел на канлодке «Рошаль».

— Ты сдался мне, чтобы узнать о планах Фёдора и бежать из-под ареста? — улыбаясь, спросила у Мамедова Ляля.

— Да, — сказал Мамедов.

— Мамедов, твоё восточное коварство наивно, как уловки толстого и глупого домашнего кота. Не надо убивать вахтенных. Я тебя сама отпускаю.

Ляля была удовлетворена победой и хотела, чтобы в финальном действии тоже лидировала она. А Фёдору плевать на побег Мамедова — ему не до этого.

— Ты свободен, дикий зверь из Согдианы! — царственно объявила Ляля.

…Хамзат Хадиевич прошёл по пирсу от парохода к набережной как обычный пассажир. Никто его с «Межени» даже не окликнул. По съезду он не спеша дошагал до Софроновской площади и помедлил, привыкая к воле.

Над слиянием Оки и Волги в бледной синеве сверкало маленькое стылое солнце поздней осени. Без дебаркадеров, уведённых на зимовку, линия берега выглядела голой, ограбленной. Но всё же это был Нижний — всегда и богатый, и босяцкий, богомольный и окаянный, расчётливый и безумный, исполненный ощущения близкой удачи. Банки, церкви, конторы, гостиницы, рестораны и магазины сейчас стояли закрытые, с заколоченными окнами, без экипажей у тротуаров. На бурых кручах Дятловых гор вздымались краснокирпичные стены и башни кремля; тесовые крыши и шатры обметало инеем.

Фуникулёр, конечно, не работал. Хамзат Хадиевич пешком двинулся к Зеленскому съезду. Он знал, где раньше жил Алёша Якутов.

Благовещенская площадь, Архиерейский сад, Кулибинское училище, здание удельного управления, дом пароходчицы Якутовой… Вход со двора по чёрной лестнице на второй этаж… Мамедов постучал в фанерную дверь.

В узкую щель, не снимая цепочки, настороженно выглянула высокая женщина — темноволосая, красивая по-дворянски, но измождённая и нервная. Мамедов отступил назад, чтобы его было видно.

— Настасья Лвовна, я дрюг вашего сина, — сказал он.

— Вы старше его втрое, — зло ответила женщина. — Убирайтесь!

— Альоша поэхал за сэстрой в Пэрм. Он смэлый, но глюпый. У нэго в комнатэ за шкафом спрятан нэмэцкий пэхотный нож.

Женщина отодвинулась за дверь и затихла. Хамзат Хадиевич понял, что она плачет. Потом цепочка в проёме звякнула и упала.

В маленьких комнатках было опрятно и бедно. Настасья Львовна усадила Мамедова за круглый стол с кружевной скатертью и зажгла примус. Вместо чайника она поставила на огонь изящную посеребрённую турку.

— К чаю могу дать только хлеб, господин Мамедов.

— Ны к чьему, Настасья Лвовна.

Пока Хамзат Хадиевич рассказывал, Настасья Львовна тонкими пальцами ощупывала свой лоб, словно у неё болела голова. Забытая турка клокотала на примусе, и Мамедов, потянувшись, прикрутил барашек.

— Я думала, он погиб, — опустошённо призналась Настасья Львовна.

— Он жив. Я найду йэго и Катэрину и увэзу обоых в Москву к Шухову. Владымыр Грыгорьич мнэ нэ откажет. Обэщаю, Альоша будэт в бэзопасносты.