Шрифт:
— Дурак! — с досадой бросил Иван Диодорыч.
Свинарёв чуть отстранил Стешку, расстегнул сумку на боку и достал служебную планшетку в обложках из толстой кожи.
— Возьмите, Степанида Лексеевна. — Он протянул планшетку. — Послание вам писал вчера, найдёте там в страницах… При изъяснении на письме я по отдельности ослаблен, однако ж общий обзор поймёте сердечным участием…
Стешка кусала губы и цеплялась за куртку Свинарёва. Взгляд её плавал в слезах. Как же так — только прилетел, и сразу отнимут?!
Громада «Кента» придвинулась вплотную, и дым канлодки потянуло над палубой «Лёвшина». Железной скулой «Кент» гулко брякнул в кранец — в обрубок бревна, привязанный к борту. Британский матрос что-то крикнул по-своему, но и без перевода было понятно, что он требует принять швартов.
С «Кента» на «Лёвшино» через фальшборты по-спортивному пружинисто перескочил молодой офицер в британской форме; он придерживал фуражку.
— Лейтенант Дмитрий Уайт, — представился он, — начальник разведки оперативного отдела. Я беру под арест пилотов гидроплана. Надеюсь, мне не придётся применять силу, господа?
— Я сдаюсь, — ответил Свинарёв. — Команду не трогайте.
Стешка сдавленно зарыдала. Свинарёв обнял её за плечи, прижал к себе и поцеловал в макушку. Лейтенант Уайт удивлённо хмыкнул.
— Вот закончатся битвы за свободу пролетариата, и мы по всем правилам объединимся, — шепнул Свинарёв Стешке. — Обожди немного, любезная…
— Переходите на «Кент», — распорядился Уайт. — Раненого мы вынесем.
Свинарёв грузно полез через фальшборт.
В толпе речников вдруг появился Горецкий с небольшим чемоданом.
— Здравствуй, Митя, — сказал он. — Я тоже к вам переселяюсь. — Он шагнул к фальшборту, но помедлил и обернулся к Нерехтину: — Иван Диодорович, Катю я доверяю вашему попечению. Позаботьтесь о ней, прошу.
08
— Ну хватит, не плачь, — с досадой попросил Алёшка. — Хочешь, завтра начну тебя грамоте учить?
Стешка, оказывается, была неграмотной. Вечером она затащила Алёшку к себе в каюту и заставила читать ей письмо Свинарёва из планшетки, а сама сидела на койке, слушала, закрыв лицо руками, и тихо, безутешно рыдала.
— Да бог с ней, с этой грамотой, Алёшенька… — всхлипывая, ответила Стешка. — Лучше ещё разик прочти…
— Сколько нужно-то? Сто кругов? Наизусть, что ли, зубришь?
Стешка беззвучно затряслась, и Алёшка тотчас сдался:
— Ладно-ладно… «Уважаемая душевно моя Степанида Алексевна…» Свинарёва Алёшка не знал, но Стешу ему было очень жалко. Как же так всё перевернулось, и стало плохо? Лётчика арестовали, а Горецкий сбежал — теперь Стешка воет, а Катька осатанела!.. И с дядей Хамзатом тоже…
Стешка вытирала слёзы и не смотрела на Алёшку, и он осторожно вырвал из планшетки листок — не тот, на котором было письмо, а соседний.
— Ложись спать, — сердито сказал он Стешке и прикрутил керосинку.
По пути к Ивану Диодорычу он думал о листочке Свинарёва. Похоже, лётчик набросал свой чертёж прямо в полёте. Алёшка не догадался бы, что за место изобразил Свинарёв, но увидел подпись: «промыс. арл.» Это была схема извилистой протоки, пристани и дороги к Арланскому промыслу. На протоке Свинарёв поставил значок, напоминающий кораблик, и указал: «затопл».
Дядя Ваня пил чай с Серёгой Зеровым и Федей Панафидиным. Самовар у них почти остыл — наверное, долго разговаривали, а лампа еле тлела.
— Может, пригодится? — Алёшка протянул дяде Ване листочек.
Иван Диодорыч нехотя поглядел на чертёж.
— Свинарёв мне в прошлую навигацию такой же нарисовал, — проворчал он. — Да я и без него тамошний фарватер давно выучил.
Листочек забрал Серёга Зеров.
— А что за пароход на дне? — поинтересовался он. — При нас его не было.
— Дак после нас упокоился! — буркнул Иван Диодорыч.
Но Серёга всё смотрел на чертёж и мял рукой подбородок.
— Дядь Вань… — неуверенно заговорил он, — а ты прикинь: вот на кой чёрт Горецкий водолазов взял? Куда им нырять?..
— Неужто Роман Андреич знает про этот пароход? — удивился Федя. — Получается, ему оттуда что-то достать надо?
Иван Диодорыч ревниво отнял листок и снова вперился в рисунок. Все в каюте молчали и ждали мнения капитана. Чертёж лётчика указывал на какую-то тайну Горецкого. За окошком густо синела ночь, буксир чуть покачивался.