— Наверное, тебе не до беседы? — осторожно поинтересовался Роман.

— Ну, если о чём-то важном… — глухо ответила Катя.

Соблюдая дистанцию, Роман опустился на дальний угол койки.

— Катюша, у меня сложилось ощущение, что ты избегаешь меня…

Катя смотрела на него поверх платка. Как же всё-таки Рома по-мужски красив и убедителен… Однако на самом деле она его совсем не знает.

Говорить откровенно Кате почему-то было легче сквозь платок.

— Мне известно, Рома, что случилось между тобой и тётей Ксенией.

Роман не смутился. Он утомлённо покачал головой и спросил:

— Тебе сказал Мамедов?

По мнению Романа, такое коварство было вполне в его духе.

— Какая разница, кто?

Роман вздохнул, закинул ногу на ногу и сцепил руки в замок на колене. Он не испытывал вины за ту близость, не испытывал стыда от разоблачения. Ему просто надоело натыкаться на воспоминания о Ксении Алексеевне. Он понял, что устал держать Катю в полуправде. Полуправда требовала слишком много напряжения. Не лучше ли наконец расставить всё по своим местам?

— Ту связь трудно счесть изменой, Катюша, — заметил Роман. — Мы с тобой были далеки друг от друга и не представляли, случится ли встреча.

Конечно, Роман был прав. Он всегда был прав — и его неопровержимая правота теперь отталкивала Катю. Папа — главный мужчина её жизни — часто оказывался неправым, например, когда бросил её маму ради другой любви, но это почему-то и делало папу настоящим человеком, которому можно верить.

— Мы взрослые люди, — мягко продолжал Роман. — Я — мужчина. У меня есть определённые потребности. Порой можно уступить им.

Умом Катя принимала его доводы, а душой — нет. И причиной была именно тётя Ксения. Кокетливая и чувственная тётя Ксения, вышедшая замуж за мужчину в годах, имела, видимо, немало адюльтеров… Но Роман разрушил милую детскую сказку о доброй тётушке, которая с Катей была куда более ласкова, чем мама, и вместе со сказкой разрушилось и что-то другое.

А Роман верил, что ещё немного — и он принудит Катю к покорности.

— Я не хочу осуждать тебя, Катюша, но ты ведь тоже в некотором смысле изменила мне. Моя измена безвозвратно осталась в прошлом, а твоя…

Роман не закончил.

Катя едва не выронила платок. Она уже не пыталась размышлять — её душу до края мгновенно переполнил гнев. Пускай Роман прав хоть тысячу раз — есть какой-то предел, перешагивать который — низость!

— Я не желаю больше тебя видеть, Рома! — тихо выдохнула Катя.

В это время на палубе от восторга по-девчоночьи визжала Стешка: в гидроплане, приводнившемся возле их буксира, действительно находился лётчик Свинарёв! Задрав на лоб очки-«консервы», он махал из кабины рукой.

Лодка Серёги Зерова ткнулась в поплавок гидроплана. Свинарёв спустил к Серёге второго пилота — раненого, потом сам выбрался на нижнее крыло и, неуклюже протискиваясь между стойками, перелез в лодку.

На «Лёвшине» его встретили как брата: жали руку, смеялись, обнимали, хлопали по широкой кожаной спине. И Свинарёв тоже улыбался и жал руки — он рад был этим речникам, ради которых в прошлом году встал к пулемёту, когда «Лёвшино» рванулся на гибельный таран вражеского буксира.

— Сеня… Сергей… Паша… Митя… Иван Диодорыч… — Свинарёв помнил всех. — Я ещё третьего дня при налёте вас определил, товарищи, хотя и броню вы сняли… Думал, как приветствие вам оказать, дак с высоты бесполезно…

Стешка повисла у Свинарёва на шее и целовала его куда-то в ухо.

— Степанида Лексеевна, вокруг ротозейство общественное… — смущённо бормотал Свинарёв. — Я тоже о вас подразумевал значительно…

Второго авиатора уложили на лавку. Яшка Перчаткин, ужасаясь, стащил с него куртку, мокрую и тяжёлую от крови, а штурвальный Дудкин дрожащими руками совал к серым губам раненого кружку с водой.

Иван Диодорыч оглядывался на «Кент». Решительно дымя трубой, «Кент» разворачивался, чтобы подойти к «Лёвшину».

— Слышь, военлёт, — окликнул Свинарёва Иван Диодорыч, — за вами моряки лезут. Садись в лодку и греби к берегу, иначе в плен попадёшь.

Стешка ошарашенно посмотрела на Нерехтина, потом на «Кент».

— Беги, родименький! — сообразив, взмолилась она.

— Беги, дружище! — сказал и Серёга Зеров. — На берегу не словят!

Свинарёв ласково погладил Стешку по голове.

— Нельзя, товарищи хорошие, — сказал он. — Сознательность не позволяет. Как я своего революционного соратника оставлю?