«Русло» стоял под парами у пристани села Частые. В селе Никита нашёл какого-то фронтовика, с которым воевал на Галичине, и твёрдо намеревался обмыть свиданьице. В дозоры Никита выводил судно теперь только по ночам, а днём за обстановкой следил наблюдатель на колокольне Воскресенской церкви. Колокольня служила маяком для пароходов, и наблюдатель с высоты обозревал всю широкую излучину Камы перед россыпью Частых островов.

— Мне ночью караулить, а днём я спать должен! — возразил Федя.

— Мы под Луцком трое суток без сна бились, и ничего! Перетопчешься!

Никита ушёл, а Федя остался. Делать ему было совсем нечего. Он уныло уселся перед рубкой на пожарный рундук. Пригревало мягкое солнце бабьего лета. Вахтенные лежали на кормовой палубе и дрыхли, закрыв лица шапками. Из трубы лениво курился дым, изредка вылетала струя пара. С простора плёса нежно веяло свежестью скорых осенних дождей. В селе, пустом по случаю страды, было тихо, и лишь в кузнице стучал молоток. На мелководье у берега громоздились брошенные суда: косо притопленные железные баржи и два товарно-пассажирских парохода — жутко безглазые, облезлые и разворованные местными мужиками почти до голых корпусов. Вдоль ржавых бортов барж важно плавали гуси, по галереям пароходов бродили собаки.

Федя вздрогнул от окрика часового с дебаркадера:

— Фёдор, эй, тебя тут спрашивают!

— Пропусти на борт! — крикнул в ответ Федя.

Трап заскрипел под неспешными шагами немолодого человека, и Федя обомлел: на мостик поднялся Иван Диодорыч Нерехтин, капитан «Лёвшина» — вражеского парохода! Федя быстро вскочил: вся Кама уважала Диодорыча.

— А где Дорофей? — огляделся Нерехтин.

Федя сдёрнул картуз с лоцманским значком.

— Я здесь заместо капитана… — робко сказал он. — А Дорофей Петрович… Он… Убили Дорофея Петровича.

Нерехтин, замерев, молча смотрел на Федю и ожидал объяснений.

— Ну, в том бою, когда мы с вами и с «Медведем» сражались… — Феде неловко было напоминать Нерехтину о былой схватке. — Дорофей Петрович забунтовал. Не захотел, чтобы мы из пушки стреляли по «Медведю»… Его скрутили. В баржу бросили, где пленные. Арестанты его там и удавили.

— Вот оно как… — тяжело произнёс Нерехтин.

Федя помялся и виновато сообщил:

— А вам нельзя сюда. У нас же с вами война, Иван Диодорыч.

— Откуда знаешь меня? — буркнул Нерехтин.

— Кто ж вас на Каме не знает? Я — лоцман, звать Фёдор, из Панафидиных.

Помрачневшие, застывшие глаза Нерехтина словно бы немного ожили.

— Панафидины, которые в Николо-Берёзовке?

— Угу, — кивнул Федя. — Финоген — дедушка мой, а Василий — батюшка.

— Почтенные люди, приятельствовал я с твоим отцом… Присяду, устал.

Иван Диодорович опустился на пожарный рундук и постучал ладонью рядом с собой, приглашая Федю.

— Буксир в пяти верстах отсюда к берегу приткнул и пешком припёрся. Думал с Дорофеем потолковать… Вопрос у меня к нему был деликатный…

— Может, я пособлю? — с готовностью предложил Федя.

— Ну, может, пособишь… — неуверенно пожал плечами Иван Диодорович, поколебался и продолжил: — Словом, я веду баржу к нобелевскому промыслу на Бельском устье. Задание мирное — людей доставить. Ижевскому бунту от того никакого вреда не будет. Я рассчитывал попросить Дорофея украдочкой пропустить меня мимо дозора, ведь Стешка-то его нынче на «Лёвшине» в матросах… Однако ж Дорофея больше нет… А ты меня пропустишь, Фёдор? Федя похолодел.

— Это измена, — осторожно заметил он. — За такое расстреливают.

Нерехтин хмыкнул с горькой насмешкой, точно расстрел был не самой суровой расплатой, и неожиданно поинтересовался:

— А ты почему за рябинников?

— Да я не за них, — смутился Федя, — я не по своей воле… Никита Зыбалов, командир на «Русле», образ Николы Якорника забрал. А мы, Панафидины, при этом образе испокон живём… Он покровитель наш. Как отдать?

— Да, Якорник — образ драгоценный, — согласился Нерехтин. — Но ведь он для всех, а не только для твоего буксира. Возьми икону и сбеги.

Федя замотал головой:

— Нет! Никола судно защищает! Я образ унесу — а вы «Русло» потопите.

— Тебе-то что? Ты фронтовикам не брат.

Федя словно поскользнулся в своих мыслях. И вправду, а емуто что?

— Пароходы топить нельзя, — тщательно взвешивая слова, сказал он. — Мы, лоцманы, для сбережения судов созданы. Хоть одно судно, да сберегу.

— Сбереги уж и моё.

Иван Диодорович смотрел Феде прямо в глаза.

— Вы же за комиссаров… — страдальчески сморщился Федя.