Но сделанного, как мы уже знаем, не воротить. Приходится просто жить со всеми последствиями, чувством вины, тоской.

Я разрываюсь между необходимостью улетать в Париж к Анжеле Эдуардовне и потребностью увидеть Георгиева. Каждый день обещаю себе взять утром билет и каждый день откладываю. Все хожу в эту клинику, словно неприкаянная.

А потом…

Наступает день похорон Влады Машталер. Мне посещать их, конечно же, необязательно, но я считаю своим долгом проводить ее в последний путь. Да и ребята все идут, как бы кто к ней ни относился. Держимся вместе – Лиза, Артем, Даня, Марина, Бойка, Варя, Фильфиневич, Лия… И вдруг, к моему удивлению, на отпевании появляется Саша.

У меня обрывается и улетает куда-то в ноги сердце, когда он как ни в чем не бывало входит в церковь.

В строгом черном пальто, с идеальной стильной стрижкой, гладко выбритый и по всем параметрам здоровый. Все такой же высокий, все такой же большой и все такой же крепкий. По его виду ни за что не сказать, что двенадцать дней назад он был дважды подстрелен и находился под ножом хирурга.

Лишь увидев Георгиева, понимаю, почему так затянули с погребением Влады. Изначально думала, что это из-за необходимости проведения каких-то особых медико-криминалистических экспертиз для расследования, а оказывается – чтобы он окреп и смог присутствовать на похоронах своей жены.

Наши взгляды встречаются, и у меня выбивает дух от того урагана, что тотчас разворачивается за моей грудной клеткой. Я так сильно пугаюсь этих безумных эмоций, что едва удерживаюсь от вскрика. Резко опускаю глаза на пламя свечи, которую держу в руках. Она начинает адски трещать, будто в подтверждение того, какими неправильными здесь являются мои чувства к нему.

Господи, прости… Но я не могу себя контролировать.

46

Если ты сможешь простить…

В стремлении избегать зрительного контакта мы солидарны. Хоть я ни разу за всю службу и не направляю свой взгляд на Георгиева, точно знаю, что и он на меня не смотрит. Всегда это чувствовала. Сейчас ощутимым является лишь его присутствие. И этого достаточно, чтобы во мне клубилось волнение и разрасталось чувство вины.

– Со святыми упокой, Христе, душу рабы твоей…

Я изо всех сил пытаюсь фокусироваться на молитвах, которые читает священник. Я их знаю наизусть. Шепотом повторяю. Но при этом все мое восприятие зациклено на другом. Оно поглощено воспоминаниями и новыми путанными мыслями вокруг человека, о котором мне думать нельзя. По крайней мере, не сейчас. Не здесь. Вот только я не могу это остановить.

Как он? Здоров ли он? Чего ему стоит эта внешняя непоколебимая сила? Получил ли он мою записку? Что почувствовал? Почему до сих пор ни слова не написал? Зачем сейчас так посмотрел на входе, будто эта встреча для него столь же будоражащая, как и для меня? Злится ли он, что я здесь? О чем думает сейчас? Тяжело ли ему? Увидимся ли мы еще когда-нибудь? Заговорит ли он со мной? Простит ли?

Или «прощай» это все-таки навсегда?

Господи, я сама не понимаю, чего я хочу… Знаю ведь, что вместе нам уже не быть. Надеюсь на дружбу? Смогу ли ее вытянуть?

Боже, как же хочется на него посмотреть… Просто посмотреть. Тех пяти секунд было дико мало. Я хочу разглядывать часами, по миллиметру. Убедиться, что с ним правда все в порядке.

Но мое сердце и без того пропускает удары. А потом будто бы их наверстывает. Соответственно растет пульс. Дыхание учащается и становится поверхностным. Мне все труднее контролировать эту функцию. Я чувствую себя так, будто вот-вот лишусь сознания. Это ощущается пугающим.

Лишь под конец службы мне кое-как удается переключиться. И заблокировать недопустимые мысли. Меня снова подгружает в темноту со звенящей пустотой и бесконечным ощущением горя, хоть оно и не касается меня лично.

Вот жила-была девочка… Красивая какая. Весь мир лежал перед ней. Столько дорог открыто было. А выбрала она не ту. Теперь и оплакать некому. Мать там же – за порогом жизни. Отец в тюрьме. Подруги все – пластмассовые куклы, и горя на их лицах не видно. Об остальных «близких» и вовсе говорить не стоит. Мало кто пришел на похороны. Видимо, после той шумихи, что встряхнула город с арестами Машталера и Ко, боятся светить связами, которые были когда-то.

Но вправе ли мы осуждать Владу Машталер? Вправе ли я все это анализировать? Вправе ли рассматривать жизнь, всех нюансов которой я не знала, со своей позиции?

Нет, не вправе.

Мы все ошибаемся. Все грешим. Грех даже в мыслях наших, не только в действиях. За свое бы вынести крест. Куда еще чужое? Злость и обида на человека – разрушительные чувства, которые я лично испытывать не хочу. Поэтому сегодня я все отпускаю. И надеюсь, что где-то там Влада Машталер найдет свой покой и свое счастье.

На кладбище я опускаю на ее могилу большой букет белых лилий. Саша кладет рядом синие розы. Не поднимаю взгляд, но узнаю его по рукам. Сердце тотчас ускоряется. И я ловлю себя на мысли, что вот эти набитые кобальтовые бутоны до конца жизни будут ассоциироваться у меня с Владой Машталер и вызывать тихую грусть.