На столе были нарезаны сыр, колбаса, стоял опять-таки торт. Чашки были удивительной красоты.

– Это наши, фамильные...

Надежда Павловна держала чашку в ладонях, покачивая ее, как дитя.

– Ну, заваривай, - сказал ей Лёня.

– Как, а ты разве не заварил?
– удивилась Надежда Павловна.

– Так ты ж не велела!
– возмутился Лёня.

И оба они расхохотались. Серебряный голосок матери вплетался в баритон сына, смеялись они от души, как смеются искренние, хорошие люди. "С ней-то уж точно я подружусь", - подумала Лиза.

– Лёня хвалится, что вы знаете экзотический какой-то язык?

– Арабский, - напомнил Лёня.

– Мерси вам, - поблагодарила его Надежда Павловна.
– Память у меня стала ни к черту! Так как - знаете вы арабский? Врет небось. Набивает своей девушке цену.

– Нет, не врет, - подхватила ее шутливый тон Лиза.
– Знаю немного.

– И где же этой премудрости учат?
– с неподдельным интересом стала спрашивать Лёнина мама.

Лиза ответила, потом по просьбе Надежды Павловны стала рассказывать про факультет, а там и про "Интурист", и как не пустили ее за границу.

– А ты говорил, времена изменились, - обратила свой взор к сыну Надежда Павловна.

– Я говорил, меняются, - возразил Лёня.

– То-то, я погляжу, ты стал писать на продажу.

– А что в этом плохого?

Они уже смотрели друг на друга сердито, оба взволновались, разгорячились; как видно, в этом доме тема была больной.

– Надо оставаться самим собой.
– Надежда Павловна отставила чашку. Несмотря ни на что. Не можешь же ты изменить свою душу? А картина - это твоя душа, ее воплощение на холсте. И вот ты ломаешь ее...

– Мама, Лизе это неинтересно, - раздражаясь, перебил Лёня.

– Почему?
– тихо возразила Лиза.
– Очень даже интересно.

– Ну, тогда, с общего согласия, я продолжу... И это, кстати, самое трудное - писать на продажу. И очень опасно: только начни - пропадешь.

– Пока что справляюсь, - скромно вставил Лёня.
– И пока не пропал.

– Потому что Бог дал тебе, дураку, талант, - осадила сына Надежда Павловна.
– Это не зависящая от тебя реальность. Но как можно погубить свою жизнь - пропить, прогулять, - так можно и талант уничтожить.

– Не пророчествуй!
– Лёня, похоже, по-настоящему разозлился.
– Я же показывал тебе последний набросок. И ты хвалила!

– Да, хорошо, - сдержанно согласилась мать.
– Вы, наверное, видели? обратилась она к Лизе.

– Это тот, что я написал у тебя, - объяснил Лёня.

– У Лизы?
– прищурилась Надежда Павловна.
– Ну тогда все понятно. Потому он тебе и удался. Но, мальчик, - она неожиданно протянула руку и взъерошила пшеничные волосы сына, - такие порывы у тебя все реже и реже.

– Да жить-то надо, - продолжал сопротивляться Лёня.

Лиза понимала, что речь идет о самом в их жизни главном, и слушала затаив дыхание, стараясь не пропустить ни слова, смотрела на эту неожиданную маму во все глаза.

– Учил бы детишек. Ведь тебе предлагали...

– Это такие гроши!

– Ничего. А то не жили мы с тобой на гроши.

– Да сколько ж можно! И потом - за мои "продажные" картины меня приняли в союз, дали мастерскую! Вспомни, как я мыкался по чужим углам, на чердаках!

– Да, своя мастерская - это прекрасно, - не стала отрицать очевидное Надежда Павловна.
– Только плата за нее слишком уж велика. Я, конечно, не коммунальные платежи имею в виду.

– А то, что моя "ню" висит в музее?
– выдал самый главный свой аргумент Лёня.

– Да, это просто великолепно, - согласилась с ним мать и снова повернулась к Лизе.
– Вы ту его работу видели?.. Позвольте, но это же вы!

Лиза почувствовала, что пунцовая краска заливает ее лицо.

– Да, - кивнула она.

– Работа достойная, - гордясь сыном, не сказала, а торжественно произнесла Надежда Павловна и прищурилась, глядя вдаль, словно видя перед собой картину.
– Она делает честь не только художнику, но и его модели. Вы останетесь в веках, Лиза. На этом полотне, которое уже живет своей жизнью и будет жить вечно - в Саратове или ином музее... Теперь понятно, почему и "ню", и набросок так хороши...

– Мама!
– протестующе воскликнул Лёня.

– Что - мама? Нам не по пять лет. Любовь возвышает, дает творчеству такой мощный импульс, как ничто другое. Но эти взлеты, сынок, у тебя все реже, это уже исключение, порыв души. А вообще ты подстраиваешься под официоз. Художник же должен быть сам по себе, вне государства.