Соня хотела было сообщить, что она и без того носа на улицу не кажет, не глупее уж бабушки, но вместо этого спросила:

– А почему ты так уверена, что я не хожу в школу?

Короткий смешок стал ей ответом.

– В школах, колледжах и университетах ближайших к вашему проклятому месту городов и поселков дважды в неделю проверяют всех учеников и студентов на пятна. И регистрируют заразившихся. Пару человек уже поймали на взятках, а студенты моего университета третий день не ходят на занятия, митингуя против такой дискриминации. Повально рисуют себе пятна, глупые дети.

– Об этом я не слышала, – Соня хлопнула себя по лбу ладонью. Как она могла забыть, что бабушка работает в университете? Эх, не маме, а ей надо было переехать к ней и давно. И ничего этого сейчас бы не было. Но чего сейчас думать о том, как могло бы быть. Уже не стало и поздно об этом плакать.

– У нас еще не ужесточили комендантский час, но всё к этому идет. А вот у вас после наступления темноты выходить нельзя никому кроме специальных служб. Теперь защищают не только подверженный заболеванию слой населения от заражения, но и всех других – от уже зараженных.

Она замолчала, словно ждала какого-то ответа. Но Соня понятия не имела, что сказать. Вот что скажешь, если это правда? От них нужно защищать нормальных людей.

Словно поняв, что ответа она не добьется, бабушка сменила тему.

– Я тебе звоню не совсем по этому поводу, – она немного помолчала. – Дед просил передать, что он готов умереть от твоей руки, подписать любые бумаги, чтобы всё в порядке было. Чтобы ты пожила еще хоть немного.

– Ты с ума сошла?! – Соня завопила так, что в комнату снова заглянул Радик, но тотчас скрылся, когда в его сторону полетела подушка.

Видеть еще и его Соня была не в состоянии.

– Никто не сошел с ума, – с достоинством ответила бабушка. – Ни я, ни Василий. Он просто хочет дать тебе время.

Соня едва не бросила трубку. Дед Василий был её любимым родственником и, как часто бывало в таких случаях, самым редким гостем. Они с бабушкой разошлись, когда мама Сони только поступила в институт. Соня всегда считала, что причиной тому были бабушкины властность и нетерпимость. Но с семьей дед общаться не перестал, просто виделись они редко. С каждым годом всё реже. Но Соня никогда не забывала, кто с ней до одури катался на чертовом колесе и горках, и от кого она получала самые бесполезные и оттого еще более ценные в её детских глазах игрушки.

– Я… я не собираюсь выживать такой ценой, – наконец выдавила из себя Соня. Слова шли тяжело, шершаво. – Я хочу остаться человеком.

И едва это произнесла, как поняла – это правда. И дело не в снующих повсюду полицейских, и не в том, что ей предлагает убить его именно обожаемый дед. Хотя от этого было немного больно. Словно он потерял веру в неё, решил, что она ничуть не лучше других чернильных. И оттого, что это немного, но правда, было еще горше.

– Я ему так и сказала, но старый дурак просил уточнить, – в голове бабушки отчетливо звучало облегчение, но Соне уже было всё равно.

Она расплакалась.

– Передай деду, что я его очень люблю, – сквозь слезы проговорила она. – И маме. И… бабушка?

– Я слушаю, слушаю, – торопливо откликнулась та.

– Тебя я тоже очень люблю, – Соня разрыдалась еще сильнее. – Я, наверное, уже скоро… Я не боюсь, правда! И вы не бойтесь. Это не больно, я видела. Только… Только… пусть тут в нашей квартире еще пока поживет мальчик и покормит моего кота, хорошо? Ему некуда идти.

– Ты завела кота? – удивилась бабушка и сухо добавила. – Тот мальчик, что всё рассказал о чернильных и убийствах?

– А откуда ты?.. – Соня так удивилась, что перестала плакать.

– Ты думаешь, я не узнаю свою внучку на фото из-за того, что ей замазали лицо? – теперь была очередь удивляться бабушке. – Пусть живет. Если он хоть немного осознает, что сделал, ему сейчас должно быть совсем не сладко.

– Кто звонил? – в комнату опять заглянул Радик.

– Не твое дело, – грубо ответила Соня, снова падая на кровать и переключая канал. Несколько минут она пыталась вникнуть в передачу, где на полном серьезе предлагали вернуть смертную казнь. Сторонники этого решения видели сразу два положительных момента – и среди чернильных многие побояться идти на убийство, если за него будет положена высшая мера даже несовершеннолетним, и на казнь можно будет приводить зарегистрированных и «законопослушных» зараженных, продляя им жизнь.

Противники же настаивали, что такой прецедент приведет к общему ужесточению законов, и высшая мера станет нормой не только для зараженных, а для всех. И разве затем они платят налоги, чтобы тут законно убивали детей?..

На «налогах» Соне стало скучно, она щелкнула пультом и повернулась к всё еще стоявшему у дверей Радику.

– Ну чего тебе? – недовольно спросила она.

– Тебе там звонят на городской, – он замялся. – Кажется, это Эдуард.

– Ты взял трубку? – Соня подскочила на месте. – Совсем дурак?