— Это мингрельский стол, — пояснил Юрьевой Теофил Таргамадзе. — Мингрельцы на этом столе раскатывают мамалыгу и кладут еду. У такой мамалыги совершенно особый вкус. Так что табаки — и стол, и тарелка одновременно.

Гудуйя удивился, что табаки требует разъяснений. Квелу поставили по одну сторону табаки. Все гости на ней не уместились. Гудуйя вновь пошел к хижине и вернулся с бревном. Его положили по другую сторону табаки вместо квелы.

— И таких низких скамеек я никогда не видела, — рассмеялась Юрьева, устраиваясь на квеле и с трудом сгибая усталые ноги. — А тебе доводилось сидеть на таких, Галя?

— Столько здесь живу, но и я вижу все это впервые. — И она с трудом примостилась на квеле рядом с Юрьевой, но тут же встала. — Нет, Наташа, я сяду рядом с дедушкой. Дедушка, давайте сядем на бревно, а?

— Я сыт, — ответил Гудуйя.

— Поешьте немножко с нами, ну пожалуйста, — взяла Серова старика под руку и усадила рядом с собой на бревне. Она быстро сделала бутерброд и насильно вложила в руку Гудуйе. — Угощайтесь, дедушка.

— А как вас звать? — спросила Юрьева.

— Я знаю, вас Гудуйей зовут, — сказала Серова. — Я и фамилию вашу знаю, Эсванджия ваша фамилия, ведь так?

— Так, так. Но кому нужны мои имя и фамилия?

— Не надо так говорить, дедушка.

— Вы здесь один живете? — спросила Юрьева.

Серова знаками показала, что не надо спрашивать, но та не заметила.

— Один, совершенно один.

— Один в такой глуши?!

— Одному лучше, — глухо ответил Гудуйя.

Все с сочувствием думали об этом лесном человеке, но не спрашивали, почему он живет один. Они понимали, что какая-то неизбывная печаль грызет душу этого человека, и старались не глядеть на него, чтобы он ненароком не увидел в их глазах жалость и сочувствие. И все же какое горе могло погнать человека в лес, оторвать от людей и всего мира?

Они были голодны, но ели нехотя. Гудуйя все еще держал в руке свой бутерброд, хотел положить его на стол, но передумал, решив, что женщина обидится. Так сидел он молча и мялся, чувствуя, что все едят через силу. Он понимал, что причиной этого был он сам. Наконец положил бутерброд на стол, встал и, разлив по кружкам козье молоко, поставил их перед Серовой и Юрьевой.

— Какое вкусное! — едва пригубив молоко, восторженно воскликнула Серова. — Оно еще теплое, представляете, и пахнет сеном, совсем как в детстве... — Она хотела нарушить неловкое молчание, воцарившееся за столом, и вызвать на разговор вновь замкнувшегося Гудуйю. Все тело у нее болело, говорить ей было трудно, но она старалась казаться веселой и беззаботной. — Ну, скажи, что я права, Наташа, ведь правда же сеном пахнет?

— Молоко от одной козы, потому так и пахнет, — улыбнулся Гудуйя.

Он впервые улыбнулся за весь вечер, и лицо его сделалось совсем детским. Серова обрадованно смотрела на него.

— Как это только вашу козу волки не задрали? — спросила Юрьева.

— Ее собака стережет.

Стоило Гудуйе где-нибудь привязать козу, как собака пристраивалась тут же поблизости. Она, подобно своему хозяину, была на редкость добродушна. Лаяла, лишь почуяв волка или шакала, в остальное же время помалкивала и бродила вокруг хижины. Вот и теперь, с любопытством оглядев гостей — такое количество народу она не видела на своем веку, — повернулась и затрусила прочь, наверное, к своей козе.

— Разве собака сможет одолеть волка? — спросила Серова.

— Вот для буйвола здесь вполне подходящее место, — вставил в беседу слово Теофиле Таргамадзе.

Гудуйя не ответил.

Тучи и мрак одновременно навалились на лес.

Дружно заквакали жабы.

— Вы давно здесь живете? — спросил Теофиле Таргамадзе.

— Не помню, — нехотя ответил Гудуйя. Он устал сидеть с гостями, устал от разговоров и докучливых вопросов.

Заморосило. Теплые капли, словно клей, падали на потные лица, руки.

Никто даже не шелохнулся. С едой было покончено. Каждый в отдельности думал о Гудуйе.

«Он даже не помнит, сколько живет здесь. — Серова с болью и жалостью исподтишка разглядывала подобие хитона из козьей шкуры, босые ноги Гудуйи, потрескавшиеся от холода, жары и грязи, мохнатую седую его грудь, корявые руки с каменными мозолями на широких ладонях, клочковатую длинную бороду и седые космы, спадавшие на широкие плечи. — Как он живет здесь? И какая печаль его гнетет?»

— Я пойду огонь разведу. Дождь не перестанет всю ночь. Спать будете в хижине. — Гудуйя встал. Он чувствовал, что гости угнетены его молчанием, но говорить и общаться с людьми он отвык. Потому счел за благо удалиться. Предлог был найден.

— В хижине мы все не поместимся, дедушка! — вдогонку Гудуйе крикнула Серова.

— Должны поместиться, — обернулся Гудуйя. — Нынче ночью даже собаку на двор не выгонишь.

— Спасибо, дедушка.

— Что?!

— Да нет, ничего, дедушка.

Гудуйя уже не помнил, что означало «спасибо».

Женщины улеглись на широкий топчан Гудуйи. Сверху топчан был покрыт медвежьей шкурой. Широкой лохматой шкурой.

Наталья Юрьева тут же уснула.

А вот к Серовой сон никак не шел. Мысли о Гудуйе не давали ей покоя. Что заставило человека навсегда уйти от людей и схорониться в лесу? Глаза Гудуйи, полные глубокой печали и покорства, неотвязно преследовали ее. Серова твердо решила вывести Гудуйю из лесу, к людям. И, успокоенная этой мыслью (хотя она еще не знала, как ей удастся осуществить задуманное), Серова крепко заснула.