Ее нигде не было видно.

– Я разрушаю оковы, связывающие вас… – слова Эрлкинга эхом разнеслись по залу. – Я освобождаю вас от рабства. Отныне я больше не являюсь хранителем ваших душ, но отдаю вас Велосу, богу смерти, чтобы вы могли обрести вечный покой.

Внезапно темные блестящие нити начали распадаться. Они отделялись от древка стрелы и рассыпались, растворяясь в воздухе. Остались только пять нитей, принадлежащих детям, – они оставались все такими же прочными.

Серильда проследила за нитью, ведущей к Манфреду, и увидела, что долото, триста лет торчавшее в его глазнице, исчезло. Зияющая рана у него на лице зажила. Кровь и запекшиеся корки исчезли, как будто их никогда и не было.

И тут по лицу Манфреда, всегда такого стойкого, потекли слезы.

Плакал не он один. Вокруг затягивались и заживали раны. Пропадали кровь и синяки.

– Дети мои, – в голосе Велоса впервые слышались радость и умиротворение, – вы свободны. Пока стоит Скорбная Луна, вы можете вернуться, навестить свои семьи и потомков. А когда взойдет солнце, я провожу вас в Ферлорен, где вам будет дарован покой.

После этих слов души умерших начали исчезать. Не только призраки Адальхейда, долго томившиеся в неволе, но и те, кто пришел с ними повидаться. Бабушки и дедушки, двоюродные братья… король и королева.

Серильде хотелось окликнуть их. Рассказать им о Злате. Она хотела спросить, помнят ли его хотя бы они, раз уж все прочие забыли.

Но она не успела. Как только распались последние нити, соединявшие души с проклятой стрелой, пропали и призраки. Они растворялись один за другим.

Как туман на полях, тающий под солнечными лучами.

– Серильда…

Всхлипнув, она посмотрела на отца, и при виде его лица у нее сжалось все внутри.

– Нет, – прошептала она. – Не уходи. Прошу…

– Мне здесь не место, – пробормотал он, оглядывая зал. – И тебе тоже. – Он взял ее лицо в ладони. – Мужайся, моя девочка. Я знаю, у тебя получится. Ты всегда была храбрее меня.

– Папочка… – Серильда бросилась ему на шею и крепко обняла. – Прости. Прости меня за все. За мои глупые выдумки и ложь. За то, что привела Охоту к нашим дверям. За то, что случилось с тобой.

– Ну, ну. Все хорошо. – Отец погладил ее по голове. – Ты всегда была моей величайшей радостью, ты и твои удивительные фантазии. Ты так похожа на мать. – Он вздохнул с глубокой печалью. – Я ни за что не пожелал бы, чтобы ты была кем-то другим.

– Я не хочу прощаться. Не хочу, чтобы ты уходил.

В ответ он поцеловал ее в лоб.

– Это не навсегда. Береги себя и будь осторожна, милая. Пожалуйста. Будь осторожна.

– Я люблю тебя. – Всхлипывая, она отстранилась и посмотрела ему в глаза. – Я так тебя люблю.

Улыбнувшись, отец вытер слезы с ее щек.

А потом исчез и он.

Серильда поникла, обхватив себя руками. Она чувствовала себя выпотрошенной, будто ее сердце выклевал нахткрапп. Конечно, снова увидеть отца было невероятным даром, но эта встреча лишь растравила рану, которая едва начала заживать.

– Только не говори мне, что это та самая смертная девица, которую ты сделал Ольховой Королевой.

Серильда резко вскинула голову. Сквозь пелену в глазах она увидела, что Перхта устремила на нее безжалостный взор. Раньше девушке частенько казалось, что глаза Эрлкинга словно обдают ее холодным ветром, но оказаться под пристальным взглядом Перхты было все равно, что окунуться в скованное льдом озеро.

– Королеве Грейвенстоуна не пристало быть такой сентиментальной, – язвительно сказала охотница.

Серильда замерла. Она чувствовала себя одеревеневшей, все ее чувства слишком притупились, чтобы оскорбление Перхты могло ее задеть. Однако она ясно заметила угрозу, мелькнувшую в хищной улыбке охотницы.

Серильда поежилась.

Внезапно опустевший зал показался ей слишком тихим. Исчезли темные. Исчезли призраки замка и навещавшие их духи. Ушел и ее отец.

Ушли все; остались лишь Серильда, Перхта, Эрлкинг, бог смерти да призраки пятерых детей, которых ей до сих пор не удалось спасти.

Серильда не хотела склоняться перед демонической охотницей, но горе утраты притушило огонь ее храбрости. Она не боялась этой женщины. Она была от нее в ужасе. Серильда чувствовала, как ее покидают мужество, упрямство, остроумие, – как уходит все то, что придало бы ей сил выпрямить спину и встретить Перхту с достоинством. Сейчас девушке хватило сил лишь на то, чтобы протянуть руки к детям, подзывая их держаться ближе к ней, как будто она могла их защитить. Если бы. Она никогда этого не могла.