Их разместили в чистом поле, огороженном забором из колючей проволоки. Здесь было навскидку не менее пяти тысяч человек. Дважды в день немцы привозили несколько бочек с неким варевом, которое хороший хозяин даже свиньям давать не станет. Бочки просто сгружали рядом с воротами, и охрана, смеясь, наблюдала за тем, как обезумевшие от голода люди борются за пригоршню хотя бы такой еды. Почему за пригоршню? Да потому, что ни ложек, ни тарелок ни у кого не было.

Несколько человек чудом сохранили свои котелки и попытались зачерпнуть ими еды для своих товарищей, которые не могли ходить, но немцы не позволили этого сделать. Они просто открыли огонь и расстреляли и обладателей котелков, и десяток человек, просто оказавшихся рядом. Есть можно было лишь руками.

Иногда для большего веселья бочки переворачивали, и варево, состоявшее из не чищенных и не мытых полусгнивших картошки, свёклы, моркови и каких-то отходов, вываливалось прямо на землю. Пленные бросались к этой луже и торопливо запихивали себе в рот всё, что попадалось под руку. А фрицы ржали и кричали: «Hey, russische Schweine! Essen Sie mehr Spa!» [114]

Но немцы не были бы немцами, если бы даже и тут не постарались ещё больше нагадить. Варево было безбожно пересолено, и те, кто умудрились набить им себе брюхо, потом страдали от страшной жажды. Воды в лагере не было. Люди умирали каждую минуту. Трупы умерших сносили в одну кучу.

Плужникову повезло, что среди пленных оказался военврач, который пощупал его руку и сказал, что она просто выскочила из сустава. Он же и вправил её. На следующий день врача, который оказался евреем, расстреляли: какая-то сволочь выдала его немцам.

В этом аду Плужников провёл четыре дня. Повезло, что за это время прошёл довольно сильный дождь, и можно было хоть на время утолить жажду. Каждый день за колючую проволоку пригоняли всё больше и больше пленных. Дошло до того, что невозможно стало лежать: просто не хватало места.

На пятый день немцы приказали всем выходить и строиться в колонну. Тех, кто не смог встать, они перестреляли. Колонну погнали к ближайшей железнодорожной станции. До станции дошло чуть больше половины пленных, остальные остались лежать вдоль обочин. Немцы без лишних разговоров штыками и пулями добивали упавших. Ну а тех, кто всё же выдержал этот марш, погрузили в вагоны для скота и куда-то повезли. Так старшина Плужников оказался в концлагере под Минском.

Здесь через месяц на контакт с ним вышли люди из лагерного подпольного комитета. После долгой беседы Плужникову дали задание вступить в формирующуюся из числа советских военнопленных так называемую «Русскую дружину», собрать о ней все возможные сведения, после чего выйти на связь с партизанами или подпольщиками и передать информацию.

Невозможно передать словами те чувства, что испытывал старшина, сделав пять шагов вперёд, когда вербовщик выкрикнул желающих вступить в «Дружину». Казалось, что в спину вонзились сотни ненавидящих взглядов, которые прожигали его насквозь. Он едва не вернулся назад, но вовремя вспомнил о задании. Самым омерзительным было то, что одновременно с ним вышли самые отъявленные негодяи и предатели, которые всеми силами старались выслужиться перед немцами. Нет, их, вышедших из строя, было чуть больше десятка, но тем острее было чувство стыда оттого, что ты оказался одним из них.

А на следующий день старшина стал свидетелем казни всех членов подпольного комитета: нашёлся предатель, и их повесили. Оборвалась последняя ниточка, связывающая его со своими.

В «Дружине», узнав, что Плужников в прошлом был старшиной роты (не такая он большая птица, чтобы скрывать это), его назначили фельдфебелем второй роты.

– Что из себя представляет эта ваша «Дружина»?

– В составе «Дружины» три роты по сто человек в каждой. Плюс взвод усиления, состоящий из немцев. В каждой роте по три взвода. Командует «Дружиной» подполковник фон Ламсдорф, из бывших царских офицеров. Хотя фактически командует немец, гауптман Шольц, числящийся советником. Сам Ламсдорф в расположении появляется очень редко и ненадолго.

Командир первой роты – штабс-капитан Вилкас, литовец. Садист и каратель. Он и в свой взвод отобрал тех, кто ему под стать. С Ламсдорфом они земляки и в Гражданскую вместе воевали, так что на все карательные акции против мирного населения у нас всегда ездит первая рота. Нашей второй ротой командует ротмистр Ведерников. Жадный до невозможности. Чёрной завистью завидует Вилкасу: первая рота имеет возможность всласть пограбить, и у литовца имеется золотишко.

Наша вторая и третья роты ходят в караулы и патрули, а там разжиться нечем. Вот и приходится мне выполнять его поручения, – кивнул Плужников головой на свою лежащую в стороне поклажу. – Командир третьей роты – штабскапитан Сомов. Ему вообще на всё наплевать, лишь бы были шнапс и закуска. Трезвым я его ни разу не видел. Любит выпивать в компании Ведерникова. Взводами командуют поручики и подпоручики. Все из бывших.

– Что там у тебя? – показал я на мешок.

– Сапоги. Новые. Десять пар. Думаю, вам пригодятся.

– А как же поручение ротмистра?

– Так это и есть его поручение, – хохотнул Плужников. – Он приказал выписать со склада новые сапоги, якобы на замену изношенных, провести по ведомостям, что я их выдал, и сразу списать как старые, а сами сапоги продать, и желательно за золотишко. Да вы не беспокойтесь, у меня есть чем с ним рассчитаться.

Он вытащил что-то из кармана и раскрыл ладонь. Там лежали пара золотых серёжек, колечко и золотой царский рубль. Я нахмурился, глядя на это.