«Он не горд и не спесив, он вписался в коллектив» — этот лозунг я приготовил для себя. Личного пользования. Для введения в заблуждение шпионов, диверсантов и неведомых врагов.

Я вовсе не собирался вписываться в коллектив. Комсомольская карьера меня не прельщала: я слишком хорошо знал судьбу вожаков. Особенно первых шести. Сейчас, конечно, подобное маловероятно. Ну, в Румынию пошлют работать, ну, в Монголию. Хотя… А быть на подхвате, вскипать по требованию, довольствоваться второстепенным — мне теперь как-то и неприлично. Как Куприну в шестьдесят семь лет вступать в Союз Писателей.

Но ведь вступил!

Утром мы — в смысле, комсомольцы-цекисты, — были на параде. Не в колоннах шли, а рядом с Мавзолеем стояли, среди тысяч других. Особая честь, да.

На участников парада светило солнышко, а мы оказались в тени Спасской башни. Свежо, небольшой минус, но если стоять, стоять и стоять — холодно. По счастью, мы утеплились: егерское бельё, купленное в Швеции, не давало замёрзнуть. А изнутри — ни-ни. Строго-настрого предупредили: никакого спиртного на Красную площадь не брать. Терпите! Зато мы взяли маленькие бутербродики с салом. Сработало. И потому мы, переминаясь с ноги на ногу, стояли и ожидали Выхода.

Когда руководители страны поднялись на трибуну Мавзолея, стало ясно: Андропова среди них нет.

Ну, нет, значит, нет.

Никаких предупредительных разъяснений ни в печати, ни по радио не было.

Годят.

От имени Центрального Комитета партии и Советского Правительства с праздником шестьдесят первой годовщины Великого Октября всех поздравил министр обороны Устинов. Ничего необычного, так и по протоколу положено. Но кто его знает, протокол? И среди присутствующих на Красной площади, и, вероятно, у телезрителей возникла идея: не Дмитрий ли Фёдорович займёт место Юрия Владимировича?

Мимо мавзолея шли доблестные войска, мимо мавзолея шли ликующие демонстранты, а мы терпеливо сносили морозец. Маленький, минус два-три, но уж больно всё это долго: прийти следовало за час с лишним до начала действа, таковы правила.

Я бы мог не пойти, малодушно сказавшись больным. Но миллионы советских граждан мечтают в этот праздничный день побывать на Красной площади, десятки, сотни миллионов! Как можно отказаться от подарка судьбы? И я не отказался.

Но вот демонстрация завершилась, и мы организованно стали расходиться. Очень организованно. Легче верблюду пройти через игольное ушко, нежели нам быстро покинуть площадь. Во избежание давки выпускали нас порциями небольшими, напутствуя «не задерживаться, не толпиться, не торопиться».

А мы торопились. Согреться.

О поездке на семинар нас, понятно, известили заранее, и нехитрый скарб свой мы принесли в пункт сбора тоже заранее. Поездка на две ночи, а многое ли комсомольцу нужно на две ночи? Самый пустяк. Но на Красную площадь следовало прибыть налегке, вот и озаботились о месте складирования. Не вдруг, не стихийно, а наш вожак, дядька Черномор сказал: вещи принести туда-то. Николай Черноморский, он в ЦК уже четыре года, знает всё и вся, и сейчас возглавляет наш десант. Как знать, вдруг лет через десять он сподобится высокой чести стать Первым Секретарем? Поэтому мы, новички, относимся к нему со всем почтением, как новобранцы к ветерану, прошедшему путь от Москвы до Берлина.

Дошли, взяли вещи, сели в автобус и поехали. Ехать недалеко, пятнадцать километров за окружной дорогой. И хорошо, что недалеко.

Пока ехали, присматривались друг к другу. Чуть не обнюхивались. Некоторые даже и обнюхивались: духи? рижские? польские?

И вот мы приехали. Все двадцать два человека.

В холле было тепло, нам быстренько вручили ключи от номеров — с тяжелыми деревянными грушами, чтобы не потерялись, — и мы побежали заселяться.

Номера одноместные, о чем не без гордости сообщил Черномор.

Бедненько, но сносно.

Только-только успел перевести дух, как настало время обеда. Обеда, о котором Черномор говорил таинственно, намекая на нечто необыкновенное.

Столовая располагалась отдельно, метрах в пятидесяти от жилого корпуса. Опять же обычное здание, типовой проект: стекло, бетон и немножко фанеры. На фанере всякие лозунги: «Комсомол — моя судьба!», «Комсомол не подведёт!» и, конечно, «Комсомол ответил 'Есть!»

Все комсомольцы и комсомолки на плакатах были добры молодцы и красны девицы, кровь с молоком, с улыбчивыми одухотворёнными лицами. Не будь я комсомольцем, тут же бы побежал к ним, задрав штаны повыше.

А так и бежать никуда не нужно. Я уже. И люди вокруг меня похожи на тех, с плакатов: бодры, красивы, как минимум — миловидны. Похоже, что внешность комсомольца при отборе и на съезд, и в ЦК играет не последнюю роль. Возможно, не первую, но не последнюю тоже. В комсомольце, а, более, в комсомолке всё должно быть прекрасно!

Снаружи по-прежнему морозец, даже снежок падает, а внутри тепло, и накрытые столы. В супницах — харчо, в хлебницах хлеб, в салатницах салаты, в салфетницах — салфетки. Счастье! А на второе — котлеты по-киевски. И пиво! Да не простое, а старопраменское! Бутылочки, правда, небольшие, в треть литра, по одной на брата.