Однако я сделал вид, будто ничего не понимаю: подмигнул Кьяппу и церемонно заметил, что буду исключительно благодарен за предлагаемое содействие.

Корсиканец расцвел в приторной, циничной ухмылке. Но он и в самом деле остался доволен, хотя и попытался скрыть страстное вожделение от предвкушаемого денежного вливания.

Собственно, для меня самое главное — заручиться общим одобрением префекта, а что придется потом расплачиваться по-крупному, это я и так прекраснейшим образом понимал. И был к этому готов. Думаю, вообще не существует человека, который мог бы упрекнуть меня в скупости или неблагодарности.

И Кьяпп знал это прекраснейшим образом. Однако все равно решил заняться вымогательством — так, на всякий случай, как видно. Забавная личность, хотя отвратительная, конечно. И страшная. Но я его совершенно не боюсь, ибо Кьяпп слишком уж зависим от моего кошелька, а самого префекта эта зависимость совершенно устраивает.

22 декабря

Заручившись вчера поддержкой префекта Кьяппа, я тут же ринулся действовать, не теряя ни единого мгновения. Впрочем, как всегда в переломные моменты.

Сегодня у меня произошел целый каскад запланированных и не совсем запланированных встреч, но ключевое значение имел всё же ужин с Камилем Шотаном — премьером республики и Доломье — министром колоний.

Собственно, они — мои друзья, и даже, признаюсь откровенно, довольно близкие, но добиться встречи с ними на сей раз получилось не так-то уж легко. Это поначалу меня даже озадачило. Так что я млел от счастья, когда наш совместный ужин не просто состоялся, а еще и необычайно удался.

Оба гостя высоко оценили пир, который я закатил в их честь. Повар оказался такой искусник, что и премьер и министр колоний просто стонали от восторга, вкушая его божественные творения. За десертом, истинно чудесным, я по-настоящему приступил к делу. Шотан с Доломье уже достаточно расслабились и, казалось, готовы были принять с радостью любое предложение. Так и вышло.

Когда они оба раскуривали бесподобные гаванские сигары и попивали ароматнейший кофе, сваренный из зерен, доставленных в Париж по моему личному заказу с Явы, я и завел речь касательно венгерских бумаг.

Рассказ этот был встречен благосклонно. Более того, месье Шотан принял мои затруднения чрезвычайно близко к сердцу. Он даже вынул изо рта сигару, отложил ее и произнес взволнованно, почти патетически: «Саша! Святая моя обязанность помочь вам, ведь вы столько сделали добра Франции, содействовали стольким страждущим душам. Помогая вам, я помогаю Франции!»

Министр Доломье при этом сочувственно и вполне понимающе кивал головой. Еще бы! Он являлся одной из этих страждущих душ и получил от меня чеки не на один десяток миллионов.

Вообще я в глубине души считал, что и Шотан и Доломье просто не могут не пойти мне навстречу. Я прямо так и сообщил Арлетт, отправляясь на ужин. В ответ она мягко улыбнулась, погладила меня по голове и шепнула: «Любимый. Я верю в твой гений, но ты ужасно наивен».

Тем не менее премьер Шотан клятвенно заверил меня, что незамедлительно приступает к созыву срочного международного совещания, в ходе коего вопрос касательно венгерских бумаг будет окончательно утрясен. Он также добавил, что соответствующие запросы союзническим послам отправит сегодня же.

Мы договорились повторить совместный ужин ровно через неделю, тогда же определить дату совещания и его детальную программу. Однако до этого я должен буду передать в кабинет министров приблизительный проект совещания и хотя бы примерный набросок итогового документа.

Сейчас же принимаюсь за работу! Я уже почти верю, что детище мое, байоннский банк «Муниципальный кредит», будет спасен, а с ним и я, и еще тысячи людей, и даже вся Франция, пожалуй. И произойдет тогда такой вальс миллионов, что затанцует вся Третья республика.

Когда я рассказал обо всем этом Арлетт, она привлекла меня к себе, поцеловала в лоб и произнесла: «Хоть бы все так и вышло, дорогой мой. Только будь с ними осторожен; это ведь не люди, а кровожадные звери. Я слишком презираю их, и боюсь за тебя».

Впрочем, я и так знал, что Арлетт слишком невысоко ставит человеческие качества господ Шотана и Доломье. Но что мне их качества?! Я ведь им оказал столько услуг, что они мне обязаны по гроб жизни.

А в вопросе о венгерских бумагах они и не могли поступить иначе. Вне всякого сомнения. Дело даже не в прошлых моих заслугах пред ними, а в том, что мое благоденствие означает и их благоденствие. Так что в легализации венгерских бумаг, подчистую скупленных мною, они должны быть кровно заинтересованы.

Человеческие же качества премьера и министра колоний тут совершенно ни при чем. Ведь речь идет о процветании и прозябании, даже о жизни и смерти. Так что им придется мне помочь. Даже если они и негодяи. Да и как же им не быть негодяями, раз они политики?!

Правда, Арлетт все равно со мною не согласна. Но она просто не хочет понять: там, где делаются деньги, не может быть никакой морали. То же самое и с политикой, аморальной по самой сути своей. Да и нет у меня теперь выхода. Вернее, есть, но только один. Я с ними, с этими подонками, в одной упряжке. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Ничего не попишешь!