Но потом терпеж у неё закончился и она уломала матушку и сестру Анну согласиться обвенчаться после Великого Поста. Но главным было слово Софьи Андреевны.

Какие там слова Маша нашла я не знаю, но после беседы с младшей сестрицей Соня сказала, что я не обижусь и пусть идет под венец.

Всё это я узнал от адмирала, а он естественно от Николая Андреевича. Как беспоместный и безродный дворянин, да еще и круглый сирота, мог решиться просить руки светлейшей княжны было не понятно. Действительно токующие глухари, то бишь влюбленные человеки, действительно сумасшедшие люди.

После Машиного венчания засвербило у княжны Татьяны, но здесь триумвират, Бакатины и Соня, были непреклонны. Только после восемнадцатилетия и моего возвращения.

Весь переход через Атлантику я тянул лямку корабельного офицера, занимался с крестным и старшим офицером, которые учили меня морскому уму-разуму и писал. Я сразу после попадания решил вести дневники и надо было срочно навести порядок в записях о нашем плавании. Как не крути, это кругосветка и впервые на паровом ходу.

В Англии, куда мы естественно зашли, нас ждали. Куча журналистов, какие-то официальные лица. Но я сразу же увидел среди встречающей толпы Федора с тетушкиным дворецким и по его виду понял, что умерла тетушка.

Оставив на растерзание встречающих своих капитанов, тем более что все полагающиеся нам лавры в первую очередь принадлежали им, я не задерживаясь ни на секунду, помчался в Лондон, почему-то мне показалось, что я могу успеть на что-то очень важное для меня и тетушки.

И я действительно успел. На самое важное, что еще оставалось сделать для тетушке на этой бренной земле, на отпевание. Оно было как она пожелала в посольской церкви и очень скромным: князья Ливен, чета Карпухиных и мы с Иваном Васильевичем и Федором.

По тетушкиному завещанию я стал английским бароном и унаследовал её лондонский дом, всё свои деньги она завещала своим английским слугам, дворецкому и камеристке, и нашему химическому гению.

В доме я решил ничего не менять и оставить всё и всех как было. Быстро закончив все официальные дела, я через три дня опять поднялся на борт «Дежнева» и мы, не мешкая, направились домой, в Россию.

Мне очень хотелось прийти Усть-Лугу до первого июня, так как будет ровно год мы ушли в Америку.

Еще в Англии Федор рассказал мне совершенно поразительную вещь о англо-саксонском менталитете.

После небольшого замешательства, вызванной нашими достижениями в мореходстве, была короткая пауза, а затем в газетах и среди «профессионального» сообщества, наступило спокойствие, а затем появилось мнение, что ничего не произошло.

В наших пароходах нашли кучу всяких недостатков, а самое главное в зачет идут только рейсы между Бристолем с Ливерпулем и Нью-Йорком.

Поэтому пусть сделанные в Италии пароходы с русскими экипажами где-то там плавают, это не мировое достижение, вернее это не совсем правильное достижение.

Я поэтому поводу только посмеялся и подарил нашим капитанам какой-то французский коньяк, которого якобы осталось всего еще две бутылки. Мировая морская история все равно расставит всё на свои места.

Но и на самом деле деле это очень хорошо, мне совершенно не хочется чтобы ускорялись англичане и американцы, разрыв у нас, я имею Россию и эти ведущие мировые промышленные державы, итак слишком велик и мне в одиночку их не догнать.

В полдень первого июня 1832-ого года мы зашли в свою родную гавань. То, что я там увидел у меня даже вызвало слезы умиления: нас ожидал новый арктический пароход с ледокольным носом. Фактически это был первый в мире настоящий ледокол в моем понимании. На его бортах красовалась надпись «Челюскин».

Но главный сюрприз ждал меня на берегу: моя супруга с нашими детьми. Известие о вашем прибытие в Англию пришло два дня назад и Соня поспешила в Усть-Лугу.

Мне хотелось всё бросить и заниматься только женой и детьми. У меня, когда я их увидел, было такое ощущение, что сердце сейчас выскочит из груди.

Но надо достойно завершить своё огромное дело, наш на самом деле исторический переход вокруг света на двух паровых судах.

Под нашим бдительным контролем к вечеру пароходы были разгружены. Кроме Сони в Усть-Луги нас ожидал гвардейский караул, которому было предписано принять у меня всё, что мы привезли от барона Врангеля.

К вечеру пароходы были разгружены, грузы и почта Российско-Американской компании были отправлены в Петербург, пассажиры тоже все отбыли восвояси. За пару дней капитаны проведут послерейсовую инспекцию, а потом экипажи будут отдыхать.

У меня тоже будет небольшой отдых, хотя под парами стоит «Челюскин» и надо проводить его ходовые и ледовые испытания.

Соня попросила меня не задерживаться на Нарвской мызе и сразу ехать в Петербург, где меня с нетерпением ожидало очень много людей.