От танцующих отделилась совсем юная девушка и направилась к Рассу. Коснулась его рукава.

– Танцуй, – сказала она.

Расс встревоженно обернулся к Киту.

– Она хочет, чтоб ты танцевал.

– Я понял.

– Танцуй со мной, – настаивала девушка.

На ней была широкая шаль, мексиканская юбка в оборках открывала худые голые икры. Расс впервые столкнулся с такой прямотой, девушка пугала его, точно хищный зверь, он не умел танцевать: в Лессер-Хеброне это было ферботен [49] . Он ждал, что девушка отойдет, но она терпеливо ждала, потупив взгляд. Ей было от силы шестнадцать, а он высокий, белый, взрослый чужак. Его тронула ее храбрость.

– Танцевать я не умею. – Расс шагнул к костру. – Но попробую.

Девушка улыбнулась земле.

– Ты должен дать ей денег, – сказал Кит.

Расс удивился. Но и девушка, похоже, смутилась. В свете пламени в ее улыбке сквозило разочарование. Не желая обидеть девушку, Расс достал банкноту из кошелька. Девушка выхватила у него деньги и спрятала в карман юбки.

Расс понятия не имел, что от него требуется, но вступил в общий круг и принялся прилежно повторять движения за девушкой: та знала, что делать. Глядя на ее стройные ноги, на то, как она качает бедрами, Расс почувствовал тошноту. Но теперь, в мерцающем рыжем свете, под стук барабана и женское пение, он понял, что тошнота эта не имеет ничего общего ни с жалостью, ни с отвращением. Сердце его колотилось от возбуждения. Под шалью и юбкой девушки скрывалось тело, способное вызывать желание у мужчин – способное вызывать желание у Расса. Предвкушение, прежде существовавшее лишь в смущающих снах, в тех снах, что полнились апокалиптическим зноем и изливались белями на пижаме, сейчас заполонило мир его бодрствования. Сильнее всего эти сны смущали его легкостью и бурным восторгом, с каким Расс отдавался пламени.

Получив деньги, девушка словно утратила к нему интерес. Вежливо выждав время, он вышел из круга танцующих и удалился во мрак. Но девушка это заметила и побежала за ним. Теперь на ее лице читалась почти злоба.

– Танцуй или давай деньги, – крикнул ему кто-то (не Кит).

Расс не понимал, какое отношение деньги имеют к исцелению душевных ран солдата, но снова полез в кошелек и сунул девушке банкноту. Этого оказалось довольно: девушка оставила его в покое.

Утром он пробудился возле пикапа Кита; Расса по-прежнему переполняло возбуждение, зуд открывшейся ему истины, но перспектива еще глубже окунуться в эту жизнь его пугала. Чувствуя необходимость исцелиться прогулкой, он сказал Киту, что пойдет обратно на ранчо и будет ждать его там.

– Возьми лошадь, – предложил Кит. – Не то умрешь от солнца.

– Я хочу пройтись.

Дорога выдалась жестокой – семь часов под солнцем, пылавшим еще ослепительнее и жарче. Кит дал ему бурдюк с водой и лепешку, завернутую в тряпицу; то и другое Расс прикончил, даже не дойдя до поворота, где стоял общий дом. К тому времени в каленом зное дорога перестала быть линией, разумно ведущей из начала в конец пути. В его сознании она превратилась в определяющую породительницу всего, что не было дорогой, – кипящих кузнечиками каменистых склонов, хвойных лесов, чернеющих в слепящем свете, кажущихся близкими пластов горных пород, чье относительное положение никак не менялось от продвижения Расса. То ли в воздухе, то ли в его ушах стоял такой звон, что он не слышал своих шагов. Парящего сокола принял за ангела – и понял, что сокол и есть ангел, не имеющий отношения к тому Богу, которого знал Расс: Христос над месой не властен.

К тому времени, когда Расс наконец добрался до ранчо, он уже прошел больше, чем ему требовалось, но средство не подействовало. То, от чего он бежал, дожидалось его в домишке Кита. Дух девушки, с которой он плясал, опередил его, обогнал, первым ворвался в комнату. Обгоревший, страдающий от жажды, Расс лег на постель и расстегнул штаны, чтобы проверить, удастся ли, бодрствуя, погрузиться в сновидческий апокалипсис. Выяснилось, что удастся, и очень быстро, достаточно немного повозиться. Пронзившее его наслаждение оказалось тем восхитительнее, что сейчас он не спал, и никакая кара его не настигла, он не ослеп. Ему не было стыдно за брызги. Никто его не видит, даже Бог. Меса на всю жизнь слилась в его душе с открытием тайны наслаждения и дозволения.

Через два дня вернулся Кит с семьей и пристроил Расса к работе на ранчо. К уже имеющимся у него хозяйственным навыкам добавились новые. Расс узнал, как заарканить теленка, как поймать лошадь на пастбище без ограды, как заставить корову пятиться в узкой канаве. Он узнал, что купать овец в специальном растворе – пытка для всех причастных: и для овец, и для тех, кто прикасается к этой мерзостной жидкости. Шурин Кита кастрировал жеребца и запустил в Расса окровавленным яичком, Расс швырнул его обратно. Они с Китом уезжали далеко в каньон и ночевали под молочной россыпью звезд, видели бесшумно скользящие силуэты сов, слышали, как духи свистят в расщелинах, ели жареные сосновые орехи. А когда худший страх стал явью и его в щиколотку укусил скорпион, Расс узнал, что это чертовски больно – но и только.

Чем дольше он жил у дине, тем больше находил сходства с общиной в Индиане. Дине тоже селились наособицу, искали покоя, а женщины их, точь-в-точь как его мать, отличались терпением и выносливостью, и еще им разрешалось владеть землей. В историях, которые хранили шаманы, богиня-мать, Женщина Перемен, которую звали так, потому что она отвечала за смену времен года, родила от Солнца двух сыновей. Как и мать Расса, Женщина Перемен олицетворяла земные плоды. Она вырастила сыновей, передала им житейскую мудрость, а солнечный отец не вмешивался в воспитание: он нужен лишь для того, чтобы дать им жизнь. Подобно тому, как меннониты вспоминали мучеников за веру, дине пели о Долгой Дороге в тюремный лагерь в 1860-е годы, когда индейцев постигли болезни и голод. Дине, как и меннониты, определяли себя посредством гонений, и их земля, далекая от всего, неприветливая ко всем, их пустыня была еще ближе к Богу, чем Индиана. Ведь именно в пустыне евреи получили Слово Божие, Единого Бога всего человечества, и в пустыне Иисус, дабы обрести чистоту помыслов, необходимую для его проповеди, молился сорок дней и сорок ночей.

В те сорок дней, что Расс провел в Дине Бикейя, Кит советовал ему не показывать пальцем на падающие звезды, не свистеть по ночам, не смотреть в глаза незнакомцам и не спрашивать имени человека, пока тот не представится сам. Когда кто-то из дине умирал у себя в хогане, его родные должны были сжечь хоган и уничтожить все, что соприкасалось с усопшим. На открытой месе Кит, кивнув на выгоревший добела лошадиный скелет, на котором торчало седло, хотя всадника лет десять назад убило молнией, предостерег Расса, чтобы тот не приближался к скелету. Кит говорил, что к этому месту пристало несчастье покойного, и Расс принимал эти слова всерьез в знойном мареве, на разреженном воздухе плоскогорья. Для человека время – движение из неизвестного прошлого в непознаваемое будущее, для Бога вся история человечества – вечное настоящее. Для Бога то место, на котором человека убило молнией, не просто место, где когда-то кто-то погиб, но место, где кто-то еще погибнет, место, где, как Богу прекрасно известно, всегда кто-то погибает. В пустыне такие загадки казались вполне разрешимыми.